Май

Лето пролетело как-то незаметно. Герасимов совершенно искренне удивлялся тому, что с людьми, оказывается, может быть интересно. И на шашлыки он был зван, и пиво с корюшкой на заднем дворе под футбол жевал, и ремонт соседу делать помогал. При этом никто совершенно искренне не обращал внимания на его внешность. Ну огроменный мужик, зато чуть ли не один двухкамерный холодильник в дом вносит. Ну морда кривая, зато бандитов не надо бояться, рожу увидят и сами в полицию побегут сдаваться. Ну волосы редкие, так и проблем со стрижками всякими меньше. Ну глух на одно ухо. Тут мужики, воровато оглянувшись и убедившись, что бабы далеко, быстрым шепотом выдавали: зато когда какая заведется, глухой стороной повернулся, и будь здоров! Недостаток у него правда был найден, и даже целый один: Герасимов не пил крепких спиртных напитков от слова совсем. Ну пива бутылочку, да, но на статридцатикилограммовую тушу это – что слону дробина, а каких пятьдесят капель ее, родимой, за здоровье накатить – ни в какую. Но должны же у человека быть недостатки? Герасимов неспешно делал ремонт в доме, который он выкупил у молодых и амбициозных родственников одной не так давно помершей старушки. Родственники не хуже Любови Андреевны Раневской рвались в Москву и с удовольствием избавлялись от провинциальных корней. Локи им в помощь, что ли. А дом был расположен на самой окраине города, имел участок в пятнадцать соток с плодовыми деревьями и старыми одичавшими кустами, был еще очень крепок, и главное – до ближайшей относительно оживленной трассы было километров пятнадцать по азимуту. С приютом для животных тоже не особо задалось, не было его в городе. Но коты, причем, судя по всему, соседские, домашние, ходить к Герасимову повадились, как на работу. Зато было жалкое подобие хосписа для детей. И в нем сначала появилась новая крыша, потом были утеплены стены и окна, оборудование новое появляться начало, потом игрушки начали заводиться чуть ли не в промышленных масштабах. Некоторые из котов прописались в стареньком здании. Герасимов сначала робел перед детьми, боясь, что ненароком натворит чего, больно уж хрупкими некоторые были. А потом ничего, приноровился. И дети его полюбили, тем паче что творили с ним все, что хотели, и верхом на нем ездили, и в шашки играли, только что бантики не завязывали – не на что их прицепить. А еще дети все чаще и чаще просили его почитать. Все, что угодно, даже меню подсовывали, облепляли его как блохи собаку, затихали и, время от времени посапывая, слушали. Сначала редкие мамаши (среди детей было много отказных, но были и те, которых матери вынуждены были отдать сюда, потому что медицинская помощь, какая бы она ни была, все-таки была, в отличие от домашних условий) следили за ним похлеще, чем немецкие овчарки за заключенными, а потом привыкли. А потом и сами поддались обаянию негромкого теплого баса, как баранки на нитку, нанизывавшего все новые приключения на простенькие сюжетцы. Герои у него и за волшебной горошиной ходили, и на льве ездили, и в море спускались. Дети слушали, раскрыв рот. Мамы иногда промокали слезы украдкой. Работники начинали ходить у игровой комнаты зело часто, исключительно усердно замедляли ход, а иногда и просто останавливались и заслушивались. Хорошее было время. Иногда появлялись новые дети, чаще всего приходя на место старых, перемещавшихся в другое, недоступное. К сожалению, выздоровевших среди питомцев хосписа быть не могло. И тогда Герасимов задерживался до глубокой ночи на своей СТО, либо ковыряясь в антикварнейшем мотоцикле «Урал», обнаруженном им в сарае дома, либо полировал Туарега. Туарег ослепительно сверкал, а «Урал» начал ездить. По этому поводу Филиппыч, добрый знакомый, местный мэр (позорище! Такое название для должности придумать! Чем им «председатель горисполкома» не угодил? Тоже мне, Майкла Блумберга нашли! Только уставные документы были приняты в конце 90-х, Филиппыч получил ключ от города пять лет назад, а референдум стоит до хрена, лучше парк какой разбить), сам любивший погонять, заставил Катерину настрогать салатов, замариновал мясо на шашлыки, положил беленькой в морозильник на маленький такой полк, свистнул друзей и поставил Герасимова в известность, что будут обмывать его металлолом, получивший второе рождение. Первую подняли молча, не чокаясь, помолчали. Филиппыч вздохнул и сказал: – Ну чо? Между первой и большой перерывчик не второй? Чтобы твоя рухлядь ездила подольше Роллс-Ройса. Вторая пошла не в пример легче. Шашлычки подоспели. Катерина с товарками следила за тем, чтобы закуски хватало. С машин разговор перешел на футбол, бабы зазевали, потом речь зашла о налогах. Бабы, каждая первая из которых была либо финдиректором, либо главбушкой в бизнесе мужа, оживились и активно втянулись в разговор. Тема объяснимо пользовалась успехом. Степан Петровичева главбушка, озорная женщина лет не очень многа, но и жизнь повидавшая и горя хлебнувшая, очень ехидно прошлась по поводу нового законодательного акта. Герасимов ухмыльнулся. Лариска тетка была порядочная и надежная, как Форт Нокс, но язык у нее резал, что твоя бритва. Повозмущались, накатили еще по одной. Речь зашла о браке. Не том, который в работе недочет, а том, у которого такая слава, что его иначе и назвать никак. Вспомнили пару анекдотов, поржали. Катерина с Филиппычем вяло переругнулись по поводу не вовремя подметенного двора, больше развлекая гостей, чем имея целью ссору, Филиппыч попутно поправил воротник кофты на ее плечах и подлил сока, а Катерина подложила ему еще мяска и сгребла огрызок огурца с его тарелки. Кто-то все-таки вспомнил легендарное «хорошее дело браком не назовут», получил по загривку от спутницы жизни, кто-то побурчал по поводу тещ, за что ему досталась тирада о свекровях. Кто-то заявил: – Как бы там ни было, не один. Будет кому стакан воды подать, если что. – Хорош жизненный союз, если только воду там и подавать, – засмеялась Лариска. – А ты бы вообще молчала, бобылка! – Я не бобылка, Филиппыч, я разведенка! У нас Андрей Сергеич бобыль, один, даже кошки нет. – Ну да. Бабы Марфины 18 штук уже не считаются. – скептически отозвалась Катерина. – Они же к нему как на работу ходят. – Не боитесь разориться на Вискасе? – кокетливо посмотрела на Герасимова Лариска. Глаза у нее поблескивали от не очень скрываемого охотничьего азарта. Страшное оружие – кокетство опытной женщины. Герасимов пожал плечами и улыбнулся в ответ. – Да они мышей жрут, чего ты переживаешь! В том же доме их табуны, как они только избу не развернули! – снова встрял Филиппыч. – И откуда только берутся, слушай? Тут и 18 котов мало будет, елки, пока их всех переловишь. Молока, конечно, стоит подливать, а вискас этот бумажный пусть сами за бугром и едят. Катерина переглянулась с Лариской во время этой тирады, грозно зыркнула на Филиппыча и услала его за хлебом на кухню. Через пару минут она пошла за ним, Лариска продолжила обхаживать Герасимова. Филиппыч вернулся присмиревший, посмотрел на Лариску суровым взглядом, а на Герасимова сочувствующим, что Герасимова несказанно позабавило, но больше в их политесы не влезал. Герасимов отмалчивался, иногда пожимал плечами, иногда ухмылялся и наслаждался вечером. Потом Катерина полупопросила-полуприказала Герасимову проводить Лариску до дома, а то мало ли что, по улицам в позднее время ходить опасно. Местный начальник УВД вскинулся было – его профессиональная честь задета! – но получил тычок в бок от Филиппыча и посмотрел на него. Филиппыч подмигнул и многозначительно поиграл бровями. Березин сделал многозначительно-умное лицо. Попровожались. Распрощались. На все попытки Лариски затащить на чай Герасимов вежливо и непреклонно ссылался на какие-то загадочные дела. Наконец он относительно успешно отбрехался и неторопливо пошел домой. На улице самым опасным был соседский петух, но он и сам Лариски боялся. Прошла осень. Теплая, сухая, солнечная. Паутина летала, последние мухи обессиленно жужжали что-то панихидное. Дорогу взялись ремонтировать. Осенью оно самое то, никто и не спорит. Филиппыч лихорадочно выискивал еще места, в которые можно пристроить бюджетные деньги, поэтому шашлыки случались редко. Лариска частенько заглядывала на СТО, но, будучи женщиной умной, свои порядки наводить не спешила, ведь Герасимова на чай затащить так и не удалось. Лариска была уверена, что ПОКА не удалось. Герасимов знал наверняка, что и не удастся. Филиппыч и самый главный мент по этому поводу поспорили на бутылку коньяка. Туарег пока стоял на приколе в СТО, а Герасимов торжественно бороздил просторы провинции на исключительно добросовестно отполированном «Урале», который ездил неспешно и очень громко. Случился очередной футбол. Филиппыч настоял на шашлыках и традиционно закинул беленькой в холодильник. Наши продули. Беленькая по этому поводу очень быстро закончилась. Поругались по поводу тренера, игроков и НОКа. Заговорили про ихние гонорары. Возмутились. Отчего-то начали обсуждать футбольных жен. Согласились, что на их тюнинг и футбольных гонораров может не хватить. Зашел разговор про пластические операции. Тут уж ругаться начали бабы. Одна говорила, что вещь неплохая, но в меру, вторая доказывала, что это дурь полная и природу не обманешь, все равно состаришься, третья под водочку выболтала сокровенное – мечту о третьем размере, муж недоуменно посмотрел на нее, на объекты страданий и пробормотал: «И зачем? Хватает ведь», и получил в ответ гневный взгляд и тираду в духе: «Я не для тебя, дурака, стараюсь, а для своей самооценки». Лариска тут же влезла: – Кому она надо будет, твоя самооценка, если мужик силиконовых подушек испугается и сбежит? Муж страдалицы в знак согласия предложил тост за натурпродукт. Бабы постепенно начали сходиться во мнениях, что пластическая хирургия – это необходимое зло, но тут опять влезла эрудированная Лариска. Сначала она рассказала ужасы про заморскую Джоселин Вилденштейн, которая похожа на все, что угодно, да еще и семидесятилетнее, только не на симпатичную бабу, потом привела в пример Веру Алентову и Оксану Пушкину. Поговорили про звезд. Мужики заскучали очень крепко. Наконец, Лариска подсела на свой конек – финансы и привела в качестве примера Варвару Лутовинову, ту самую, которая и в Форбсе, и одна из первых на ихних биржах свою компанию продвигать начала и поняла, что с аборигенами дружить следует, и вообще не дура была. С закидонами, но не дура. Была. Это слово Лариска неоднократно выделила. Все оживились, зачем, мол, с каким умыслом Лариска это делает. – А потому что она как раз на пластической операции и умерла. Поехала в Германию, вроде, там ей подтяжку делали, вроде даже чуть ли не двадцатую по счету, сердце прям на операции остановилось. Уж на что в Германии медицина, но только не откачали. Потом же выяснилось, что не в первый раз у нее осложнения там были. То сепсис начинается, то еще какая хрень. Так что товарищи, ушлая баба БЫЛА эта Лутовинова. И остались ее мульёны и не спасли ей жизнь. Что Лариска и другие говорили дальше, Герасимов не слышал за шумом крови в ушах. В глазах почернело, и впервые в жизни Герасимов почувствовал, что он слаб, как и любой человек. Некоторое время спустя он успокоился настолько, что смог слышать разговоры за столом и даже принимать в них участие традиционным хмыканьем и пожиманием плеч. Как-то он умудрился стряхнуть Лариску в самом начале ее захватнических маневров и ретировался. В гараже было сухо и прохладно. «Туарег» посверкивал, «Урал» смиренно стоял рядом и тоже был не самым грязным. Можно было бы еще раз карбюратор вычистить, но второй раз за месяц как-то слишком много. Занятие нашлось: тормоза проверить. Герасимов мог по праву собой гордиться: компьютер остался невключенным. К Новому Году Герасимов все же потерпел поражение: он-таки надергал инфы про Лутовиновскую компанию. Действительно, Варвара Петровна Лутовинова скончалась в клинике в Мюнхене в бодром возрасте 54 лет от роду. Тут брови у Герасимова непроизвольно взлетели до самой линии волос: бедный PR-отдел, как же им вертеться приходилось, чтобы хоть кто-то верил в такую неуклюжую сказочку о возрасте этой старушенции! После себя она оставила совершенно несчастных работников компании, оценивающейся в семерку с таким-то количеством нулей, и на порядок больше тех, кто пострадал от ее меценатско-благотворительных выбрыков. Стяг компании почитай у самой земли перехватил сын. Сынуля пошел ради светлой памяти маменьки Варвары Петровны на жертвы в виде отказа от учебы в Лондонской школы бизнеса и хобби – написания музыки, в котором был очень даже успешен, и уверенной рукой направил компанию в светлое будущее. Ему понадобилось каких-то два месяца, чтобы заставить всех уважать, а затем и бояться его не хуже, чем боялись маменьку. Теперь компания малость реструктурируется, понемногу обновляется и котируется на Нью-Йоркской фондовой бирже как никогда высоко. А еще там была туева куча фотографий. Траур до умопомрачения шел выразительной красоте Мая, не делая его сизовато-белым, а подчеркивая четкость и скульптурность черт лица и медовый оттенок кожи. Отлично сшитые костюмы почти непристойно облегали фигуру, что в сочетании с военной осанкой и балетной грацией смотрелось эротично-божественно. А еще он был артистом. Герасимов посмотрел все конференции, а некоторые пересмотрел. Он мог с точностью до слога сказать, где и как Май играет, а где он искренен. Да в общем, искренним он не был почти нигде. Но всю пишущую братию он обрабатывал знатно. Те только что в рот ему не заглядывали. Некоторые эпизоды Герасимов пересматривал многократно, и не спасал ни «Туарег» и ни «Урал». Рождество Герасимов с трудом пережил и в смиренном ужасе ждал колядок. Они прошли. Герасимов расслабился. Март пришел. Поздняя весна решила проявиться ближе к середине апреля. Работы более чем хватало, особенно учитывая тот прискорбный факт, что бюджетные деньги закончились, не особо начавшись, и многие дороги гробили машины на корню. Тот самый месяц тоже прошел под эгидой работы. Тянулся он до жути медленно, но хоть Лутовиновская компания выбрала тактику ненавязчивого пиара. Да и хозяин предпочитал не светиться в медиа. И Герасимов почти отучил себя обновлять сайты, на которых могли быть хоть какие-то упоминания про него. Наконец пришел июнь. Герасимов возвращался из хосписа прямой дорогой – через поля, поэтому к дому он подходил со стороны огорода. Зашел домой, сбросил ветровку, поставил чайник на плиту. В дверь постучали. Герасимов закатил глаза: если это Лариска, то у него болит голова. К чему он оказался не готов, так это к знакомым ланьим глазам, которые, слегка прищурившись, взялись всматриваться в него, гриве волос, отброшенных со лба и прихваченных обручем, знакомой слегка ехидной улыбке и до инфаркта знакомому хорошо поставленному голосу, который произнес: – Добрый вечер.