Breaking rules.

Это, как правило, случалось дважды в неделю. Всем давно известно, как Грейнджер любит правила, как не делает исключений, даже если это касается собственного саморазрушения. Он уже даже перестал считать, когда она приходила. Переставал помечать эти дни в календаре, переставал запоминать даты. Так муторно все. Дважды в неделю она приходила к нему домой. Пьяная, зареванная. Настоящая дура. А он впускал. Кричал, плевался ядом, давал пощечины грубыми словами, но не мог не впустить. Потому что когда-то, однажды, он уже впустил ее в свою жизнь. И ее оттуда уже не выкинуть, не выветрить, не вывернуть душу наизнанку, чтобы вывалилась прочь в канаву. Грязную, как ее кровь. Малфой любил смотреть вот так. Когда она плакала так, что уши закладывало, когда щемило в сердце непонятно отчего, ведь ему-то такие чувства точно чужды. Но ему, всего дважды в неделю, было так, черт возьми, одиноко, что он не мог. Не мог, блять, оставить ее. Себя. Потому что призраки уже вгрызались в глотку острыми зубами, вылизывая рану, высасывая кровь. Чтоб-его-чистую. Голубую. Въедались почти до самого основания, сжимая когтями плечи, не отпуская ни на секунду. И так было с каждым, просто каждый не признается. Сделает вид, что все хорошо, что это не зубы вовсе, а жгучий гортань алкоголь. Она жаловалась, что в его квартире адски холодно, а он лишь усмехался. Помнишь, Грейнджер? Ты говорила, что скорее ад замерзнет, чем обратишься ко мне за помощью. А я в этом аду живу, и ничего, не замерзаю. Толстая шкура, черствая. Обретенная с годами цинизма и самолюбия. Драко ненавидел, когда ей на плечи спадала короткая прядь, выбившаяся из хвоста. Он ненавидел, как она сжималась, когда она щекотала ее за шею. Ненавидел, как поправляла за ухо, когда мешала. Но смотрел. Смотрел, пялился, вбирал в себя и прикусывал костяшки пальцев от ярости, что его рубашка опять пропитается ею. А она всегда была такой? Перед глазами проносились школьные годы, и это укололо где-то под ребрами от осознания того, что совсем недавно они были Светом и Тьмой, а сейчас слились в будничный серый и тонут в нем, как крысы в сточных водах. Когда-то они были просто детьми. Сейчас им по 19, и что же? Где всё? Где все? Почему. Никого. Не осталось? Он видел, как последние пару дней ее волосы были мокрые от снега, лицо промерзшее, бледное, ледяное. И это никак не складывалось с тем, что у волшебников была трансгрессия, да и причина была ему давно известна. Он знал, он видел… …она дважды в неделю — каждую чертову неделю — приходила к нему на могилу. К тому-самому-Гарри-Поттеру. Приходила, ложилась на землю и зарывалась в снег. Лежала, плакала, выла, как раненый волк. С ума сойти просто. Истеричка. А еще она имела привычку так дерзко — наверное, этот взгляд и напоминал ему дни в Хогвартсе — смотреть на него, будто все знает. Просто все на свете. На пару секунд ее взгляд снова горел огнем, и, прежде чем потухнуть, он говорил ему: Я знаю, что ты делаешь то же самое. Когда он целовал ее, она крепко жмурилась. Гермиона впивалась в него, хватая руками его лицо, зарываясь в волосах, издавая непонятный пьяный лепет о том, что это, наверное, худший в ее жизни день, и что вот-вот она сломается, словно кукла. А ему бы самому ее сломать, понимаешь, Грейнджер, самому! Вот только это и его самого сломает. Изнутри. Потому что такие чувства для Малфоев абсолютно нехарактерны. Потому что это его пугает до чертиков — желание протянуть руку и коснуться мягких каштановых кудрей. Потому что он не хочет постоянно хотеть ее. И все же, несмотря на это, смотрит, как девушка спит в его рубашке, на его кровати, и обхватывает ее руками, прижимая к себе так сильно, что, кажется, сломаются ребра. Ее и его. А она сопит ему в грудь и бормочет: — Ненавижу… Малфой… ненавижу… Думал ли он когда-нибудь, что будет так больно слышать это от нее? Думал ли он когда-нибудь о том, что, даже потеряв все, остается еще хуеву тучу вещей, которые дороги? Думал ли он о том, что никогда не позволит причинить ей боль, когда спал с ней? Раз за разом. Она приходила к нему зареванная, как настоящая дура, и плакала, плакала, плакала… Но даже если он встречал ее на улице, глаза у нее все равно были красные. Она всегда отводила взгляд. Всегда пропускала вперед в проеме. Всегда. Делала вид. Будто он — ничто. А кажется, будто не ничто, а целый мир. Он видел это в ее глазах. «И все-таки, Грейнджер… — подумал он, зарываясь лицом в ее несносную шевелюру, — у тебя больше никого нет». У нее есть ты. Эта мысль так сильно врезалась в сознание, что он от неожиданности резко открыл глаза. Руки перестали сжимать хрупкие плечи. В тот момент он почувствовал себя пустым местом, воздухом. Заставило сердце сжаться как в последний раз от боли, когда она ухватилась ручкой за его черную майку и сжала ткань в кулачке. Словно не хотела отпускать. Это было еще одним негласным правильном: трахаться друг с другом, но не спать. И вдруг он понял… …по тому, как вела себя в последние дни. Как мало кричала на него, как мало злилась. По тому, что это был ее третий визит за эту неделю. По тому, как трепетали ее ресницы, выдавая бодрость. — Прошу тебя… Разве можно отказать? Разве он уже давно не впустил ее в себя всю, без остатка? Разве он не возненавидит себя сейчас, если отпустит ее? Только сильнее сжимает плечи. А в этой квартире, блять, так адски холодно. Одному тут просто нереально, он, наверное, замерз бы до смерти. Целует ее в шею. Девушка расслабляется, словно до этого ожидала, что он в любой момент оттолкнет ее, выкинет из дома. — Что мы творим? — шепчет. — Плевать. Ему и правда плевать. Давно стало. Просто охренеть как. Лишь бы осталась немного в памяти, на пару чертовых часов, прежде чем все кончится. А на следующей неделе по кругу. А может ну ее…? — Не уходи никуда. Не придется уходить — не придется возвращаться. И это было вправду слишком. Он никогда не думал, что так получится. У него было особое правило: никаких грязнокровок. Но, кажется, правила уже не спасают.