Исповедь

      Дин Винчестер никогда не верил в Бога, как и в то, что описывала Библия. Потом были демоны, которые заставили призадуматься о тщетности бытия. Откуда они берутся? Винчестер не знал ответ на этот вопрос. Остальное так и осталось красиво рассказанной историей, не более. Ангелов точно нет, иначе бы они помогли людям. Верно ведь? Демоны уж точно ходили по земле, плоть и кровь. Они были реальны, как и та боль, шедшая за ними по пятам.       Однако, он в аду. Судьба-Злодейка, глумливо улыбаясь, решила провести маленький экскурс по памятным местам, что описывали те «сказки», которые охотник не воспринимал ну никак, кроме как со скептицизмом. Увидев наперёд расписанную жизнь, Винчестер почувствовал бы себя в Божественной комедии. Или трагедии, тут уж как у кого с мироощущением. Рай ему ещё заслужить надо, выгрызть всеми силами, пройдя через ад и чистилище. Но он ещё этого не знает. Горит себе в аду, наивный дурак.       Дин Винчестер не молился, да и зачем? Он надеялся лишь на себя. Он не исповедовался. Он не хотел этого, глупо это как-то, чтобы перечислив стыдливые моменты из жизни, тебе отпустили все самые худшие грехи. Он свои держал при себе, оброс ими, как и любой человек, не замечая тяжести, идя вперёд. Куда? Зачем? И не оглядывался назад.       Иногда, в особо паршивые моменты, когда уж совсем прижмёт, ему казалось, что он мученик. Бродит себе по пустыни и ждёт счастье, будто манну небесную, а его и нет. В чём смысл его существования? А чёрт разберёт. Таких пустых как он, свет повидал много, ещё миллиардов семь идут на убой.       Всё началось с мести Жёлтоглазому, а кончилось адом. Смысл его ничтожной жизни был в спасении Сэмми? Так и получилось — да. Спасти Сэмми для чего-то важного, не такого бессмысленного, как вся жизнь старшего брата. Ведь он даже ничего не оставил после себя, лишь растерзанное злобными шавками мясо, не тело. Премерзкие похороны выдались бы у него. И пятак людей не набралось, это уж точно. А может его и вовсе сожгут?       В последние часы жизни, даже последние пару дней, Дин Винчестер согрешил. Он перестал верить. Возможно, он не верил даже тогда, когда совершал сделку. Знал, что всё равно умрёт. Спросите его после стольких лет, продал бы он душу опять? Не задумываясь. Маленький ад наяву — это осознание, что Сэм мёртв. Досадное недоразумение, и убили-то не по-геройски, какая-то незначительная фигура поставила во всей этой истории жирную точку. Даже не демон, человек убил его брата. В момент когда он решился, затылком почувствовал замогильный холод и услышал вой своры адских гончих. Этот вой гнал вон веру, храбрость и покой. И прежде чем часы пробили двенадцать, он оставил надежду. Злой рок. Тогда он стал фаталистом на чуточку больше. И неплохо бы ему поверить, что лучшее, на что он может рассчитывать — это ад.       Но он не мог ни на что надеяться, он не мог представить, что такое ад, и представлял всё самое худшее, и чуточку не похожее на настоящее. Ад оказался многоликим, бесконечным, удушающим кошмаром. Ад собрал в себе все самые ужасающие о нём мифы, и воплотился он в ещё худшем своём проявлении. А главным в нём стал Аластар. Именно он громогласным набатом достучался до него, и он понял.       Дин Винчестер в аду.

***

      — Всё началось с мести, так ведь? Как уж мне…хм, всё это знакомо, ну что же, продолжим? Ах, дела-дела-дела, — тощий мужчина, обтянутый кожей скелет с глазами-океанами. Обычный белый воротничок. Он почти летящей походкой обошёл его, спокоен и непоколебим. Охотник редко слышал его голос. Обычно это было в конце дня, и говорил он почти одно и то же, голоса могли быть разными: от хриплого баритона до певучего тенора. Порой голос мог быть слишком резок, а порой приятен, как сейчас. Бас пожилого мужчины, весьма болезненного на вид. Много голосов, разных, но интонации у Аластара были одни и те же. Наверное, теперь Дин мог узнать его манеру общения из тысячи. Когда же сам демон берётся за пытки, он насвистывает разные мелодии. Некоторые из них Винчестер узнаёт и понимает, что больше никогда не сможет их слушать спокойно. С досадой он думает, что лучше бы у палача был отвратный вкус, состоящий из поп-групп и бой-бэндов, и понимает, насколько бы была комична ситуация: демон, подпевающий NʼSync или Spice Girls.       Он выгорел уже на первом месяце, не помогали и мысли, что Сэмми наверняка ищет способ помочь брату. За месяц он с Бобби мог хоть что-то да найти. Один из палачей в шутку называет это стадиями принятия ада. Говорит, что впереди у него три шага, один из которых самый главный. А Дин вдруг понимает, что пытает его вовсе не демон, а обычный парень лет двадцати. Его бы стошнило от шока, отвращения и ужаса, если бы он не захлёбывался собственной кровью, булькающей, горячей и быстро засыхающей, стягивающей кожу. Ах, если бы он мог замечать такие мелочи чаще, но главной дамой, что забирала всё его внимание, оставалась Болью. Она преследовала всюду. Гореть заживо, быть расчленённым, облитым кислотой, или чувствовать, как тебе ломают кости. Всё это он ощутил на себе в первые дни ада, и это было не самое худшее и изобретательное. Фантазия в том месте, где ты можешь делать что угодно, её застилает вдохновение, а ощущение безграничной власти помогает разжечь огонь палачей. Дин даже и предположить не мог, насколько неисчерпаемо много новых идей в преисподней. Та боль не только физическая, тут были и отменные психологи, и оттого та боль была в сердце, та боль, что отдавалась эхом и в разуме, она сводила с ума.       В начале он пытался считать дни. Когда он начал, на него навалилась безысходность, а время всё растягивалось. Секунды стали часами. Он начал сбиваться уже через неделю, но Аластар, издеваясь, подсказывал количество проведённых в аду дней. Когда счёт дошёл до двадцати семи, измученный пытками, он решил спросить:       — Тебе часто исповедовались? — еле волоча языком, с надрывом и тяжко-тяжко, выдав едва слышный хриплый шёпот, он получил ответ, не в словах, нет, а в растерянном взгляде.       Винчестеру вдруг захотелось покаяться во всех его грехах, и кому? Великому адскому палачу. Как бы сказал Бобби — балбес.

***

      Как оказалось позже, Аластар был тем ещё болтуном. Говорил он обо всём, ему могли позавидовать многие великие ораторы, насколько искусно он орудовал словом. Прям заслушаться можно, несмотря на то, что половина из того, что он болтал — мусор. Дело ведь не в том, что ты говоришь — дело в том, как ты это говоришь. Вот только на свои речи он не отводил времени, а потому рассуждал, не прерывая процесс пыток.       — У нас тут коллекция великих людей, не переживай, все твои любимые рок-группы будут гореть недалеко от тебя, не велика разница, как они будут орать: там…или же на сцене, — демон любил процесс пыток. В отличии от других, пытая, он выглядел мирно и даже дружелюбно. Сейчас вот, он перебирал странные металлические инструменты. — Насладишься их пением. Что есть музыка великих, покуда они попадают сюда? Что предпочитаете, классику? Моцарт — наш! Может, рок? Леннон — наш! Или вы больше любите поп-музыку? Джексон — наш! Вспомни великого и взгляни! Они все горят в геенне огненной! Они наши! — воскликнул он, откидывая грушеобразное оружие пыток, Дин не хотел даже думать, как его могли использовать. — Все слова, сказанные Ницше, теперь умерли в его бесконечных криках. Вся гениальность учёных…помогла ли она им тут? Политики? Те же президенты США? Для них автоматом при принятии должности освобождается место в аду, у нас тут все они. На любой вкус и цвет! Дай мне доллар, мальчик, я проведу тебя к Гитлеру, и ты сможешь плюнуть ему в рожу! Тут богачи и бедные. Даже те, кто покинули Землю, дабы увидеть космос! Они лишь кровь и плоть, дым и прах, навеки в пламени. Они больше никто. Ведь они наши, Дин. В конце вы — люди, по-малому откидывая мораль, на что вы надеетесь? — громкий голос резко изменился. Он стал более мягким и ласковым. Он был почти шепчущий, словно грозный палач решил поговорить с ребёнком. Дружелюбная улыбка медленно украсила тонкие губы демона. Глаза-океаны, обычно равнодушные, наполнялись добром и любовью ко всему миру. Если бы только тот не держал в руке факел, Дин даже поверил бы ему. — Сколько ты не свершил великого, в конце тебя будут мерить по единственному шаблону, не подойдёшь — место тебе на свалке, в утиль его! Подать огня! Сжигаем мусор! — и мир стал пылать. И Дин Винчестер кричал. Он даже не был великим.

***

      В аду сложно не ненавидеть, поэтому в конце каждого дня, он словно безумный нашёптывал воспоминания из своей жизни, выискивал всё самое счастливое. Он вспоминал с закрытыми глазами, то придумывая детали, то из неоткуда осознавая — оно. Он узнавал из прошлого самого себя, будто заново видя конопатого мальчишку или же грубоватого подростка. Это было затишьем перед бурей, если это можно было сказать про ад. Это работало, но длилось слишком мало. Аластар растоптал, попрал, смёл к чертям абсолютно весь крохотный мир охотника.       Он сначала даже не понял, что произошло. Как-то святое стало блеклой реальностью, та безжалостно и равнодушно кромсала на кусочки и без того израненное сердце.       Сожаление, что почувствовал тогда Дин, было на вкус как фастфуд.       Вместо солнечной улыбки матери, вместо её мягкого взгляда глаз-листопадов, её шелковистых золотых кудрей, её запаха — единственного родного — вместо её голоса, что Дин бережно берёг в своей памяти на протяжении стольких лет. Вместо всего этого одна лишь мгла. И всё. Будто не было её домашних пирогов, не было того времени, когда все они были счастливы. Даже отец, вечно суровый, молчаливый и угрюмый. То был очаровательный, неловкий мужчина, дарующий улыбки, за тот короткий миг, на всю жизнь вперёд, и их лимит для старшего сына вскоре безвозвратно истёк. Вместо Мэри, милой-милой мамы, осталось лишь осознание. Горькое признание самому себе. Если бы она не пошла в детскую, возможно, Азазель бы просто ушёл? Была бы нормальная семья, до поры, но тогда бы бесконечно одинокий ребёнок в воспоминаниях Дина стал бы счастлив, пусть и на короткий период времени.       Сумрачное, бесконечно холодное, депрессивное, одинокое детство охотника. Ему не рассказывали сказки перед сном, ужастики оживали совсем рядом, а позже и дыхнули своим смрадом, гнилью прямо в лицо совсем ещё мальчишке, разинув пасть так близко. Кроме маленького, глупенького Сэмми и такого далёкого отца, у Дина не было совсем никого. Ни одного друга, потерянный, он был почти сиротинушка. Уже тогда безнадёжно бракованный.       Если бы мама не зашла в комнату, ему бы было с кем поговорить, он бы не копил всю свою боль, имея возможность высказаться лишь чёрту.

***

      — После этого сын целовал отца в кончик носа и обещал ему, что когда тот состарится, хранить его у себя в стеклянном футляре и уважать его. Если ты будешь никому не нужен, кроме как мне, я могу хранить тебя в стеклянном футляре. Если продержишься сто лет, то буду даже уважать… — заверил его однажды Аластар. Дин так и не понял, о каком глупом мальчишке говорил демон, а он продолжал свою болтовню. — Ты меня хоть слушаешь? Ты засыпаешь? Проснись и пой, душенька моя! — от резкого удара в ушах раздался звон. — Знаешь, первыми тут в аду ломаются верующие. Быстро-быстро, даже и не заметишь. Словно орешек, щёлк — и сломан, — Аластар отошёл, Дин просто почувствовал это, маленькая секундная передышка. — Я знаю много разных языков, очень много. Некоторые из них уже давно забытые среди вас. Единицы из них мне нравятся больше других. Английский я не люблю. Совершенно. А как назло в ад больше всего попадает англоговорящих…       Момент пропущен. Замолкший подошёл с тупым ножом и стаканом в руках. Медленно сделал надрезы на коже измученного пленника, игнорируя тихие стоны от боли и скрупулезно посыпал раны.       — Полотно, кисть и краска, — указал на Дина, повертел в руках нож и торжественно приподнял «бокал» с солью. — Художник, — выручено поклонился, осмотрел жертву, придирчиво цыкнул и ушёл.       — Были случаи, когда тут мне в ручки судьбушка кидала аборигенов. Я, конечно, знающий, но даже мне не выучить все языки в мире, да и зачем мне понимать аборигенов? Из какого-то маленького африканского племени. Непонятно, что лепетал передо мной: то ли пугал, то ли молился, — вдохновленно продолжил монолог, тревожа дрёму «полотна». Со знанием дела и горящей идеей в глазах, аккуратно поднял ковш. В нем трепетало расплавленное золото. — Но знаешь, что? Все вы орёте одинаково. Это ваше «А-а-а-а!». Оно у всех языков одно. Француз ты, американец или же русский. Король с серебряной ложкой в жопе или же раб. Одно и то же. Давай ты мне сейчас выдашь этот протяжный отчаянный вой, сравним, на кого ты похож больше всего, когда кричишь.       — Уж точно не Адель… — разочаровано выдохнул палач.

***

      Перед глазами, будто в замедленной съёмке, оскверняется память о Джоне Винчестере.       Как там твердили о Дине? Солдатик, отменный солдатик. Таковым он был благодаря не менее отменной дисциплине. Для Дина мнение отца было превыше всего, он пытался всячески подражать ему, в глазах ребёнка был лишь образ бесстрашного, непобедимого и умнейшего папы, он не видел дальше собственного носа. Восхищение, уважение, бесконечная любовь. Насколько легко и играючи всё это смёл демон, противопоставив даже не прикрасы, а реальность. Поломанные жизни — его и Сэмми. Дин соврет себе, если скажет, что как и брат не представлял, каково это — нормальная жизнь? Без вечной войны?       Дин хотел бы жить рядом с пляжем. Волны бы то бесновались, то пели бы ему; они бушевали бы так яростно, чтобы так же непередаваемо прекрасно молчать, окутывая воистину волшебной тишиной и покоем. Под ногами мягкий песок, впереди лазурь, прохлада очередного лета и звёзды. Засыпать под звёздами, слушая песни, глупые истории или смотря фильмы. Важно ли? Главное, что потом умерев, на небе он говорил бы о море. Так далеко от реальности. Иногда он жалел, что отец не нашёл бы новую любовь, да и махнул бы рукой на всех демонов, на мир и просто бы остановился. Только он понимает, почему он не сказал «стоп», кто бы им дал быть счастливыми? Возможно, и дали бы, теплилась в нём глупая надежда, парадоксально разжигая пожар не любви, а чёрной-чёрной ненависти.       Хотелось орать отцу один единственный вопрос, яростно, до хрипа в горле, до звона в ушах. Вопрошать немые звёзды, перекрикивать оркестр бушующих волн. А сейчас что?! Что ему делать сейчас?! Он ведь уже с детства сломан. Даже если и начать всё с нуля, он просто замрёт на месте, не сделав ни шага. Он нигде и никто. Кроме как быть тем самым солдатиком, он ничего не умел делать. «Да, сэр!» — вот, что от него ждали. Каждый раз, пытаясь угодить отцу, он всё больше терялся как сын.       Реалии были таковы, что бунтующий Сэм был гораздо большим сыном для Джона, чем сам Дин.

***

      Дин и не знал, сколько он уже в аду. Что из эмоций его собственные? Почему его съедает невероятная паника и отчаяние?       Сэм. Это имя, всего три буквы, но Дин вкладывает всю свою ненависть в них. Старается. За что его любить?! Если бы его не было, всё было бы иначе! Всё естество Дина орёт о том, как было бы хорошо, не будь его. Он начинал упиваться своей яростью, ненавистью, он потихоньку видел всех их в крови, измученными и мёртвыми. Месть. Тот Дин всем им мстил. Особенно Сэму, за то, что тот родился. Он был так мал в ту ночь…лучше бы его брат не выжил. Младенцем задохнулся бы в пожаре, он горел, горел и горел бы, истошно визжа своим тоненьким голоском. А на корке сознания при этих мыслях что-то скребло. И тогда Дин понимал — неправильно. Что не так он понять уже не мог, но холодок ужаса изредка пробегал по коже, оставляя мурашки и негодование.       Он пытался! Видит Бог, он пытался! И каждый раз ему было всё сложнее! Не из чего было создавать разбитый в осколки образ Мэри, то был нелепым подобием матери из реклам хлопьев — слишком идеальный и тошнотворно сладкий. Он пытался оправдать отца, но ведь все те его провалы были на самом деле. Его было за что ненавидеть! Он сам выбрал путь, и всё испортил! Вот и оправдывать его стало совершенно не нужно. Всё равно уже получалось неискренне. А Сэм? Пытаясь вспомнить счастливые моменты с ним, перед глазами были лишь чёрные мушки да звон в ушах. «Из-за Сэма Винчестера ты в аду! Из-за него ты страдаешь!» — всё певучее и ярче была эта мысль.       Из-за смерти матери, отец решил мстить, но всё начиналось с Сэмми.

***

      Однажды Аластар поведал ему, что Азазель — падший ангел, позже демон пустыни. То была красивая история. Всё это было сказано в ответ на то, что Дин верил — ангелов нет. Теперь Дин знает, ангелы — это зло. Сам Аластар был духом мщения, он как никто другой подходил на роль палача, он мстил и наказывал за все преступления разом, чётко выверенная система работала, как часы, и у Винчестера не было шансов. Аластар говорил с самим собой, слушатели ему не нужны. К несчастью для Дина, логику демона он не понимал. Спонтанный в пытках, сам себе на уме, с несвязанными меж собой темами для монологов, с перепадами настроения, а оттого пугающий палач.       — Ммм…опиум для народа. Бог, он был невероятно умён, что-что, но это я признаю. Манипулятор, кукловод каких поискать. Вот он и тот, кому молятся и кого восхваляют, покуда именно он великий палач…не я, таких высот мне не достичь. Ад — его творение, — демон кивнул. Из-за его странного чувства юмора охотник был распят как Иисус. — Помнишь Фиделя Кастро? Ад создавался так же, как он обхитрил американцев. Как из Кубы поплыли в Америку преступники, так и сюда лишь грешные души. А какой он — этот шаблон не грешников? Даже я не знаю, — в те моменты, уже чувствуя, что конец дня близок, Винчестер ненавидел весь мир: безликих девушек, с коими он проводил своё время, людей, что он спасал во время охоты — они были недостойны того, всех тех, кто продавал души, он ненавидел весь мир, все миллиарды умерших, живущих и не родившихся. От маленьких детей, до стариков. Ненависть клубилась в нём тьмой, сжирая, сжигая, она была негасимым огнём, отражением палачей в нём самом.       Бездна раскрылась пред ним, являя всю мерзоту и чернь, засасывая его в самую глубь. И он знал, конец был близок.

***

      — …и тогда смеялись крысы и вороны, но злил его лишь смех людей, ведь слышал он лишь смех людей. Молчишь? Ну, молчи. Я дождусь, пока пройдет сто лет, всего-то 35.625 дней, — безмятежно говорил демон, вспомнив что-то, чего Дин уже не сможет понять. Сам-то он забыл. Возможно, то была одна из многих историй, что рассказывал Аластар. Дин рассматривал «новый образ» палача. Тот был солидным мужчиной с чёрными-чёрными глазами и проседью в русых волосах. У него был огромный, крючковатый нос, и что удивительно, у него был несколько ирландский акцент. Разве демонам с телом переходят и акценты? — Хотя применимо ли понятие «високосный год» по отношению к аду? — всё рассуждал он, а потом остановился, будто вспомнил что-то. Его губы растянулись в улыбке и он начал торжественно вещать. — Прошло уже двадцать лет с момента нашего знакомства, годовщина, как-никак. Давай сделаем друг другу подарки? Ты скажешь «да», а я подарю тебе свободу в обмен на…впрочем, это моё предложение ты слышал уже раз…7305. И ты всё ещё не согласен, — недовольно проворчал он, покачивая пальцем.       Дин уже не слышал, что он говорил дальше. Двадцать лет. 7305 дней. Сэму уже лет сорок, возможно, тот уже и не ищет Дина. Он отпустил его? Соорудил брату красивую могилку, иногда принося цветочки, даже уже и не тоскуя. Лишь иногда вспоминая и благодаря за вырванную из лап смерти жизнь. Наверно и охоту тот бросил. Живёт себе «нормальной» жизнью, а почему бы и нет? Всех демонов и всю опасность уничтожили он, отец и…Бобби. Он, скорее всего, мёртв. Единственный, кто мог бы искать его столь долго, и мёртв.       Дин и сам не понял, когда слёзы пошли из его глаз, горячие и самые горькие во всей его жизни. Он обречён. И так он это начал понимать. Всё это взорвалось злостью, вылилось в яростный рёв. В срыв. Он впервые по-настоящему сорвался. Пытался вырваться, не смотря на оковы и адскую боль в запястьях. Он слышал лишь отчаянный крик, не понимая, что кричал он, слышал оглушительный звон цепей, и видел перед собой только ухмыляющегося инквизитора, который почему-то двоился в глазах на старого ирландца и мерзостную сгоревшую тварь, что будто была облита мазутом. Взор застилала красная пелена, вокруг стихали звуки, будто в вакууме, был слышен лишь звук бешено стучащего сердца. Он даже не помнил, что происходило в эти…минуты? Или то были часы? Он не знал.        Палач, который был человеком, снисходительно заметил бы, что до конца осталось две стадии. А потом будет не больно. И тут сам Дин понял, что скоро. Видел это и его мучитель. Он не продержится долго. Приступы случались всё чаще. Вместо боли, страха и попыток держаться за свою человечность, Дин всё чаще чувствовал грань. Все его многочисленные эмоции сжимались в одну.

***

      Последующие годы длились по одной схеме: Дин, ненависть, провалы в памяти. Он был словно маленький ребёнок, после недель неистового гнева, он мог днями также безудержно рыдать, дрожа от горя и ужаса, понимая, кем он становился. Порой, когда безумие достигало своего апогея, он, с особым остервенением, провоцировал и измывался над палачами, превозмогая боль, он не помня себя хохотал, лишь для того, чтобы потом на сутки уйти в себя, игнорируя весь подземный мир. В особо редкие моменты бессчётные эмоции отступали перед холодностью и ясностью ума.       И вот, в один из таких дней, обессиленный охотник задаст вопрос своему мучителю и поставит всё на свои места:       — Откуда?… — говорить было слишком тяжко, и он прерывался долгими приступами кашля.       — Я слушаю, — демон подвинулся ближе, примерив маску идеального слушателя. — Говори, золотце. Я слушаю тебя.       — Откуда берутся демоны? — Дин понял по еле изменившемуся лицу напротив, что попал в точку. Это важно. Вопрос был задан верно. — Меня порой пытали не демоны, я это точно знаю. Зачем…зачем аду души? Вы не по доброте же выполняйте желания людей, просто ради радости потом их пытать? Что за бесконечный и бесполезный для вас цикл? Вечные пытки? Только не надо мне сейчас заливать про пестики и тычинки, окей? Про то, что у вас это такое блядское хобби! Говори же ты, сука! Какого хуя ты молчишь?! — быстро говорил Дин, переходя то на шипение, то на крик, он нервно оглядывал невозмутимого демона.       — Пора, Дин, скажи «да» — и я всё расскажу. Обещаю, — и он чувствует, как последние крупицы рассудка, как последние частички любви и чего-то светлого, как и горстка человечности — всё это окончательно сжирает ад, как он, совершенно опустошённый и измученный, понимает. Понимает, что этому конца не будет. Он просто хочет, чтобы боль прекратилась, хотя бы чуть-чуть меньше страданий. Ничего хуже ада с ним не будет, если даже он согласится? Ведь он забыт. Сэмми уже лет пятьдесят. Будет ли тот старик вспоминать о днях минувших тридцать лет назад? Так почему бы не позволить себе пустить всё на самотёк? Он не святой же, в самом деле! Другие люди, такие как он — они пытали его. Как быстро сломались они? Ждали ли долгие годы, либо ломались сразу? Если он, такой маленький и незначительный солдатик вдруг сломается, то мир не рухнет. Правда ведь? Тут груда отбросов — Аластар это доказал. Он доносил до него эту простую мысль каждый божий день! Кто-то в тысячу раз важнее был сожжён палачами уже миллионы раз, но мир не рухнул от падения тех людей. И охотник имеет право. Может поступить совершенно ужасно, неправильно, очень-очень плохо и найдёт в том спасение. Заслуженный отдых.       Он чувствовал подступающую тьму, от неё в аду ему становилось холодно.       — Ты врёшь, — отчаянно шептал он, но его сердце уже разбило осознание того, откуда берутся демоны. И Аластар всё понял. Он чувствовал, как постепенно у него заживали все раны, и это дарило долгожданный покой. Выбор уже сделан.       — Я — дядя самых честных правил, — путы спали с глухим звоном, словно сами, стоная о прекращении агоний.       В аду ведь можно говорить о море?

***

      Как-то Сэм читал «Собачье сердце», сейчас Дин это точно помнит. Тот читал вслух, спрашивая Дина о поступках каждого героя, почему этак, а не иначе? Что в итоге? В чём смысл? Что правильно, а что нет? Но всё это не важно. Важно то, что как профессор Преображенский пытался из пса сделать человека, так и Аластар продолжил путь, делая из человека демона. А те человеческие души даже сами не понимали, что он дрессировал их. Каратель, но не защитник человечества.       Выходит, что просят прощения за всё и всех у своего палача, ведь только он заставляет тебя раскаиваться по-настоящему. Злобный желтоглазый — это бескрылый изгнанный ангел, его суть исказил Бог, из-за него он и стал подобием чёрта. Демоны — это сожжённые души людей. Среди черноглазых были и Ницше, и Моцарт, был там Гитлер и все-все рок-музыканты. Тогда он понимал, что великий палач был выше, далеко-далеко он прятался за плотной ширмой, невиданный никому, именно он определят всё наперёд, ему молятся, у него просят прощения те, кто даже не кается, а Бог их и не слышит. Он пытал людей своим равнодушием. Вот и пошло оно всё так, что все дороги вели в ад.       Дин Винчестер сказал «да». Тогда пала первая печать, ибо пал праведник.