he cried — more, more, more

Иногда он думает, что им понадобился бы апокалипсис, чтобы стать друзьями сразу после встречи. *** Впервые они сталкиваются на первом курсе университета и сразу же проникаются друг к другу неприязнью — и нет, они не ухаживают за одной девушкой, и Клэр тут тоже ни при чем; единственный человек, за чье внимание они всерьез борются — их декан, и то в исключительно неромантическом ключе. Ну ладно, может, немного. Но Леон всегда был падок на брюнетов. *** Курсы идут, борьба продолжается, пока Редфилд не вылетает из университета с отчетливым треском — буквально; его слышно даже на галерке, где обычно шушукается компания Шерават, и аудитория настороженно притихает. Потом выясняется, что Редфилд по непонятной причине (Леон не жаждет выяснять) разбил сокурснику скулу и снес двери на улицу с петель; на учебу он не возвращается — и это на последнем курсе! Леон доучивается совершенно спокойно и даже не вспоминает про Редфилда. *** У них остаются общие друзья, о чем Леон иногда жалеет: он предпочел бы жить, не видя Редфилда раз в две недели на посиделках всей компании — это раздражает его, и он сам не понимает причину. Просто раздражает. Они не разговаривают, даже не смотрят друг на друга, но после таких встреч Леону кажется, что он не с друзьями встречался, а мешки на складе тягал. Он не знает, почему так, да и не хочет знать. Наверное. *** И совершенно точно нет никакой причины узнавать новый адрес Редфилда (не так далеко, всего-то полчаса пешком). *** Он не находит Редфилда красивым — вообще; темных волос недостаточно, чтобы начать им интересоваться так и настолько, так что Леону остается только лениво гадать, что же на него такое подействовало и продолжает действовать. *** И еще совершенно точно нет никакой причины приходить сюда сейчас, после такого хорошего свидания с такой хорошей девушкой; Леон заплатил за нее в ресторане, Леон помог ей надеть пальто, Леон проводил ее до такси, и они оба были уже достаточно пьяны, чтобы добраться до чего-то стоящего (не в том смысле, боже, нет... хотя и в этом тоже) — но он просто пожелал ей спокойной ночи, полюбовался наползшим на ее лицо разочарованием, улыбнулся и ушел. Он почти уверен, что Эшли потребовалась вся ее выдержка, чтобы не заорать ему вслед что-то вроде "педик" или "импотент". Странно, но Редфилд не спит, хотя на часах уже почти полночь; странно, но он не делает ничего, когда видит Леона на пороге своей квартиры (просто в подъезд как раз вползала какая-то компания, и Леон проскользнул следом), только говорит: — Кеннеди. Словно совсем не удивлен. — Вот спасибо, а то я свою фамилию забыл, — Леон улыбается ему почти насмешливо. — Что ты здесь делаешь? — в голосе по-прежнему нет ни капли удивления, будто Редфилд спросил, просто потому что надо спросить. Леон усмехается снова. "Не знаю," — думает он. — Не будешь ли ты так любезен трахнуть меня прямо сейчас? — говорит он, и вот сейчас во взгляде Редфилда проглядывает нечто, заставляющее Леона думать, что максимум, что он получит от Редфилда сегодня — это удар в морду, и — — Почему нет, — говорит тот и пожимает плечами. — Всегда подозревал, что ты по мужикам. — Это все моя челка, — он никак не может убрать эту дурацкую улыбку и проходит внутрь, задев Редфилда плечом. — Всегда думал, что ты мне за это предложение что-нибудь сломаешь. Редфилд запирает дверь и явно по привычке тянется помочь ему снять куртку, но вовремя отдергивает руку. *** Леон уходит от него, когда начинает светать. *** На следующий день он зовет Эшли на свидание еще раз; удивительно, но она приходит, удивительно, но они добираются до постели, хотя Леон не уверен, что хотел этого. Он вспоминает руки Редфилда на своих бедрах, на члене — тот сжимает его крепко и быстро работает кулаком, и от этого напрочь выносит все мысли, остается только глухое, непреодолимое, невнятное не-желание. Короткими ногтями другой руки царапает бедро — не больно, но сильно, и сдавливает так, что остаются бледно-розовые полосы; Леон хмурится, но не говорит ни слова. Вспоминает сильные толчки, свои укусы и стоны сквозь сжатые зубы — все это, когда целует Эшли, когда она льнет к нему и обнимает его коленями; кажется, она остается довольна. *** Той же ночью ему снится Ада — алые губы, каре густых черных волос, подведенные глаза; она молчит, и Леон молчит тоже. Проснувшись, он долго смотрит в темный потолок, расчерченный полосами от светящих за окном фонарей; под боком сопит по-детски свернувшаяся в клубок Эшли, и он лениво думает, что, наверное, это подсознание наказывает его за измену. Хотя у них с Адой никогда не было чего-то... такого. У них вообще ничего не было. Он думает, что может уйти от Эшли утром. Он не уходит. *** Эшли оказывается милой девушкой, очаровательной, доброй и неплохой в постели (хотя Леона все еще напрягает необходимость вспоминать Редфилда каждый раз, чтобы у него началось хоть что-то получаться по-настоящему), и поэтому на следующие дружеские посиделки он зовет ее с собой. Она этому только рада. Весь вечер он чувствует спиной взгляд Редфилда и почему-то чувствует себя виноватым, а потому — ожидаемо злится. *** Он понятия не имеет, кто и зачем рассказал Редфилду об Аде, но, когда они сталкиваются снова, на Леона смотрят уже иначе — со смутным, едва заметным сочувствием; Леон кривится, но не комментирует. Редфилд в каком-то смысле имеет право на это. *** Через несколько дней Аду находят мертвой в третий раз — в катакомбах под собором Толл-Оукс. И нет, Леон не собирается гадать, была ли это очередная сестра-близнец. *** Он слишком устал от всего этого бардака и особенно — от той его части, что связана с Адой; так что само собой разумеется, что он напивается — недостаточно, чтобы его пришлось тащить домой, и слишком много, чтобы думать разумно, так что он находит себя под дверью Редфилда и неловко топчется на одном месте, не зная, стоит ли звонить. А потом ему на встречу выпархивает Джилл, и блядь, лучше бы он позвонил. Редфилд догоняет его уже у выхода из подъезда и целует, без лишних слов впечатав в стену; Леон шипит и кусается не хуже дикой кошки, Леон пытается вывернуться, Леон хватает его за плечи и царапается, Леон вспоминает, как царапался и цеплялся тогда, и это приводит его в беспомощную, бессмысленную ярость, и он дергается особенно сильно, а потом обмякает, а потом стонет Редфилду в губы, потому что ему кажется, что в его голове только что щелкнул переключатель — с положения "ярость" в положение "похоть", и он определенно будет жалеть об этом наутро, но, честно, ему сейчас совершенно плевать. Кажется, Редфилд говорит ему что-то — Леон не слышит; они снова поднимаются наверх, Редфилд снова запирает за ними дверь квартиры, раздевает Леона, ведет в спальню - а Леону кажется, что кто-то выключил звук. В спальне он толкает Редфилда на кровать и сам забирается сверху, и не дает ему шевелиться, и делает все сам — сам раскатывает по чужому члену резинку, сам насаживается (благо, подготовился дома, идиот — он не знает, что бы делал, если бы ничего не вышло — провел бы ночь в обществе дорогого резинового друга?), сам принимается двигаться, и Редфилд укладывает ладони ему на бедра, и мир вокруг него дрожит и расплывается, и, кажется, он что-то говорит (или кричит? или шепчет? или стонет? он не понимает), но все еще ничего не слышит, только чувствует, и это приводит его в странное — ожидаемое — исступление, и он хочет, чтобы это никогда не заканчивалось, и потому двигается резко, рывками, даже не пытаясь поймать ритм, приподнимается, практически выскальзывая полностью — и затем насаживается на член на всю длину — плохо... нет, хорошо — убрать пустоту внутри него хотя бы так; мажет рукой по его груди, мокрой, липкой от пота, не слышит, но чувствует ладонью глухой, странный, утробный рык, поднимается снова, и теперь опускается медленно-медленно, почти с издевкой. Касается своего члена, с силой проводит ладонью до основания и тут же опускает — достаточно и так а потом он слышит что-то — и не сразу осознает, что это его голос, громкий и искаженный смесью желания и глубокого, непрошенного отчаяния, вырвавшегося откуда-то изнутри, и этого оказывается достаточно, чтобы он кончил Редфилду на живот с каким-то совершенно неожиданно жалобным всхлипом, продолжающим и продолжающим гудеть в его ушах. Потом он обмякает и почти валится Редфилду на грудь — тому требуется еще несколько минут (по крайней мере, так кажется), и Леон меланхолично терпит, кривясь ему в плечо, — потом скатывается с него и устраивается рядом; Редфилд вытирает их обоих какой-то тряпкой, швыряет ее в угол, накрывает их одеялом, и Леон отключается почти моментально. Утром он никуда не уходит — хочет, но Редфилд обнимает его поперек груди, как громадную мягкую игрушку, и явно не собирается отпускать, и Леон наверняка разбудит его, если начнет выворачиваться; и что-то подсказывает ему, что в этот раз Редфилд не даст ему уйти так просто. Так что он закрывает глаза и пытается смириться. У него даже получается. *** — Что я говорил? — спрашивает он хрипло (непристойно хрипло, если вспоминать вчерашнее) и стучит ложкой по стенкам чашки, размешивая сахар. Раз-два-три. Раз-два-три-четыре. Большинство его знакомых думает, что он на диете, но он не настолько педик. — Тогда, ночью, — продолжает он, прежде чем Редфилд успевает ответить. — Я не помню. Редфилд отводит взгляд, а это значит, что сейчас ему будут врать; Леон хмыкает и отпивает немного. Горячий кофе в утра вроде этого ему жизненно необходим. — Кроме "сильнее" и "блядь"? — уточняет Редфилд, и Леон хмыкает снова: да, это похоже на него. — Какой-то пьяный бред. Я не запомнил. — Признавался в любви, значит, — бормочет Леон и замечает краем глаза, как Редфилд каменеет. — Что? Я так часто делаю, когда настолько пьян. Само вырывается. Не бери в голову. Извини, если дез..ори... — он спотыкается; язык продолжает заплетаться в какие-то морские узлы. — Блядь. Ты понял. Если обманул твои ожидания и дал ложную надежду. Перестану приходить, если хочешь, и адрес твой забуду. Редфилд пожимает плечами: — Не забудешь. Приходи, я не против. Леон говорит так коротко, потому что нахрен охрип после вчерашнего — а Редфилд явно заставляет себя произнести хоть что-то; впрочем, не то что бы Леону было до этого дело. *** Оказывается, ему нравятся руки Редфилда, его тело, его тяжесть, придавливающая Леона к постели; чувства Редфилда куда сложнее, их куда больше, они спутываются, как нитки, с которыми вдоволь наигрался котенок — Леон знает об этом и не собирается ничего делать. Это не первый раз, когда он спит со влюбленным. Это не первый раз, когда влюблены в него. И не первый раз, когда ему плевать. *** И не первый раз, когда друзья или родственники просят его прекратить все это; он смотрит Клэр в глаза — долго, пристально, — и только потом говорит: — Нет. Клэр бы не отступилась, но он уходит сам: говорит, что ему надо бежать, работа, его ждут, он опаздывает — все такое, в общем; Клэр провожает его подозрительным и злым взглядом до самого поворота, но на это ему плевать тоже. *** Вечером выясняется, что она дозвонилась до Эшли и рассказала ей все. Эшли нет в квартире, только короткая записка — что-то вроде "мы расстаемся, не ищи меня больше"; Леон хмыкает и выкидывает листок в мусорное ведро. Больно надо ее искать, можно подумать. Вместо этого он звонит Редфилду и, неловко прижимая телефон к уху плечом (одновременно он чистит картошку), принимается рассказывать ему про Аду — как все было на самом деле, а не то, как это выглядело со стороны. В Аду он влюбился сразу, как увидел — в первый день учебы, случайно столкнувшись с ней в коридоре университета, — и сам не понял, почему (и не понимает до сих пор): он предпочитает мужчин, он всегда предпочитал мужчин, а на восемнадцатом году жизни его свела с ума сдержанно женственная фигура — маленькая грудь, узкие бедра, очаровывающая гармония в каждой детали, — и определенно женское лицо. Он узнал ее имя, он узнал, где она учится, он якобы случайно столкнулся с ней по дороге домой; она улыбнулась так, словно ждала его невероятно давно, и Леон потерял дыхание от этой улыбки. У них не было ничего, даже поцелуев — только странное, волнующее чувство единения; о большем Леон и не думал, и это было странно, действительно странно, но его это не беспокоило. А потом она сбросилась с крыши. Через две недели Ада вернулась, как ни в чем не бывало — молчаливая, вся в черном; она сказала, что это была ее сестра, и Леон поверил ей на слово, потому что выяснить что-то своими силами он не мог и, кроме того, действительно верил ей. Потом это произошло еще раз, когда он учился на третьем курсе; не совсем так же, как в прошлый раз, и все же. Потом она уехала, и Леон не знал, что с ней и где она - никто не знал; она выбросила телефон и не дала ему новый номер, но тогда он не был в обиде. Думал, что это ненадолго. Сейчас он не знает, где она — никогда не знал, ни одного сообщения все эти годы, — не знает, кого нашли под Толл-Оукс, ее или очередную сестру; и еще — слишком устал, чтобы беспокоиться об этом всерьез и с настоящей самоотдачей, как раньше. Наверное, у него что-то вроде кризиса веры, говорит Леон и невесело смеется. *** Он думает, что все это бессмысленно — вся его жизнь бессмысленна, — и живет дальше исключительно по инерции: работа, встречи с друзьями, встречи с Редфилдом; Клэр теперь игнорирует его, но ему по-прежнему плевать. *** Он просыпается, потому что солнце светит ему в глаза, и от этого не спасет даже подушка; недовольно бурчит под нос, откидывая одеяло и садясь на постели. Солнечно, и вдобавок выходной — можно было бы пойти прогуляться хоть в ближайший парк; он потягивается, глядя в окно, и хмыкает. Вытягивает из штанов ремень. Гуглит с телефона способы завязять скользящий узел. А потом молча отшвыривает мобильник на кровать и прячет лицо в ладонях. *** — Утром я думал повеситься на ремне, — говорит он Редфилду, вытянувшись у него под боком. Редфилд вздрагивает и каменеет. Леон хмыкает. — Как видишь, я передумал. ("Стало жаль ремень," — думает он.) В ответ его обнимают, плотно прижимая к горячему потному телу; Леон вздыхает, Леон утыкается виском в чужое плечо. — Почему? — голос у Редфилда хриплый, слишком хриплый, и будто проходится по ушам наждачкой. — Не знаю, — он скованно пожимает плечами (еще бы, в такой-то хватке) и даже не врет. Редфилд молчит, глядя куда-то в потолок, а потом осторожно начинает: — Ты не думал... — Я не какой-нибудь псих, — обрывает его Леон и хочет продолжить (может быть, как-то вроде "и хватит об этом" — но он сам поднял эту тему, сам и виноват), но вместо этого только неожиданно жалобно вздыхает. Редфилд продолжает гладить его по плечу и бормотать что-то про "мы справимся, должны справиться", а у него нет сил и желания даже разозлиться; это жалко, но он только закапывается Редфилду под бок и закрывает глаза. Леон думает, что справится сам. Леон думает, что все будет только хуже.