Комары и чеснок

- Проклятые комары! – капитан хлопнул себя по шее чуть сильнее чем расчитывал, поморщился и сварливо пробурчал, – Отвратительная страна! Вот почему эти русские упрямы как бараны: если каждое лето приходится терпеть таких кровососов, все остальные жизненные испытания - тьфу! Вайс, какого чёрта, твой мерзкий дым не действует! Только копотью всё провоняло. Гадость какая! - Дитрих брезгливо понюхал рукав своего кителя, - Фу, я теперь пахну, как убогий фермер, или того хуже – какой-нибудь бездомный бродяжка… - Сделай уже что-нибудь с этими тварями, или я тебя самого подожгу, чтобы дым был погуще, глядишь тогда разлетятся! – не слишком трезвый капитан чертыхался, неистово расчёсывая краснеющие укусы. - Герр капитан, прошу вас, успокойтесь, тут уже давно нет комаров, - Вайс очень старался, чтобы голос его звучал мягко и внушительно, однако внушать что-то пьяному человеку на грани истерики, да ещё в полутёмной, тесной палатке… - Как это нет! Да, как ты смеешь со мной спорить!!! – капитан порывался вскочить, но собственно говоря, вскакивать было некуда. Кроме того, уныло молчаливый Штейнглиц, сидевший рядом и давно отбросивший словесные аргументы, как не эффективные, пресекал порывы не менее мягко, но гораздо более успешно, удерживая капитана за плечо, или перехватывая за талию, когда тот особенно упрямился. Впрочем, эффективность физического воздействия тоже была относительной – спорить с майором буян не пытался, напротив, при каждом пожатии плеча или колена плюхался на место даже с готовностью, но пьяный дух противоречия подзуживал, подбивал на новые попытки, да и жёсткая, горячая ручища Штейнглица действовала на удивление деликатно. Такой же пьяный, майор-солдафон, проявлял чудеса выдержки и, при всей своей простонародной силище, умудрился ни разу не сделать фон Дитриху больно, хотя мог бы переломать аристократические рёбрышки, точно тонкие леденцы. Капитан, явно наслаждался бережным вниманием к своей благородной персоне; однако поорать на бестолкового ефрейтора тоже было приятно: – Как нет комаров! А кто меня тогда кусает?! Вот, только что не было никакой шишки, а теперь! Полюбуйся! – сунул под нос лжецу руку с внушительным волдырём, – Что это по-твоему?! Нет комаров! - Оскар, отстань от него, пожалуйста, - Штейнглиц со вздохом потянул капитана за рукав, предупреждая встречу ефрейторского носа с покусанной конечностью. - Аксель, - капризно залепетал фон Дитрих, - этот нахал смеет мне врать! Врать в лицо мне! Да я его в рядовые за такое! Да… - он замахал руками и снова попытался встать, однако твёрдые своевременные объятия вернули его обратно. - Палатку завалишь, Оскар, уймись уже наконец! Ну, что там у тебя? - майор сделал ещё пару глотков шнапса, выпивка действовала на его нервы точно анестезия, особенно легче от неё не становилось, но наступало какое-то мутное спокойствие. Дитрих протянул многострадальную руку. На фоне широкой, короткопалой руки майора она выглядела маленькой, почти девичьей и совсем белой. На светлой коже красовались три розовых волдыря – довольно внушительных размеров, - Вот посмотри, - он опустил тонкую ручку на ладонь-лопатищу, - Видишь, вот этот и этот вздулись раньше, а третий, буквально только что! Ну, и откуда ему взяться, если комаров тут давно нет, как утверждает лживый проныра? – кивок в сторону Вайса, притихшего и отсевшего в тень – подобающее прислуге поведение. Майор легонько пожал холодные, мягкие пальчики, склонился, чтобы рассмотреть поближе, в палатке всё-таки довольно темно… От капитанского кителя пахло дымом, Штейнглиц не считал этот запах особенно противным, а сейчас к нему ещё примешивался еле уловимый аромат каких-то сладких фруктов, так что и вовсе было вкусно… Духи или какой-нибудь крем, Оскар вечно возит с собой чемодан всяких девчачьих склянок… Сухое тепло майоровой руки сделало конфетный запах ещё более отчётливым, так что Аксель на мгновение позабыл, зачем греет дыханием аристократическую ручку, беспощадно искусанную, не знающими своего места, прожорливыми восточными комарами. - Ну, ты там уснул что ли, или дедуктивной мощи плебейского интеллекта не достаточно, чтобы прийти к очевидному выводу! – капитан нехотя выдернул пригревшуюся ладошку. Майор вздохнул… с некоторым разочарованием: - Тебе только кажется, что тут всё ещё полно комаров! Ведь ни меня, ни ефрейтора никто не кусает… - Ха, ещё бы! Вас носорогов прокусишь – шкуры дублёные! – и не найдя убедительных аргументов, - Вообще вы не вкусные, кому нужна ваша мутная кровь! – с упрямой склочностью, свойственной пьяным людям, готовым спорить ради спора, не унимался капитан. - Бха! – хохотнул, очнувшийся от алкогольного оцепенения, Штейнглиц – Бха-ха-ха, советские комары гурманы! – стукнул по столу-чемодану лапищей, - Может быть плебейского ума и не достаточно, но по опыту могу сказать, волдыри появляются, если укусы чесать, а не вот так сразу. Если перетерпеть, то и волдырей никаких не будет! Никто тебя не кусает, ты старые укусы чешешь, вот они и вздуваются! - Ох, почему ты мне сразу не сказал! Аксель, ты не внимательный осёл! Я ведь и шею чесал и щёки, ох, и губа горит и бровь… Ужасно! Но ведь вытерпеть это нет никакой возможности! – переполошившийся фон Дитрих аккуратно себя ощупывал, - Ты хочешь сказать, что я теперь весь в ужасающих волдырях! Боже мой! Ну, почему ни у кого нет зеркала, немедленно найдите мне зеркало!!! - Уймись, Фон! – развеселившемуся майору вновь пришлось применять силу, – Подумаешь, пара волдырей на роже – великая беда, к утру сдуются! - Это у тебя рожа! – дёрнул плечом капитан, – Эй, ты! – обращаясь к Вайсу, – Ты же у нас всезнайка, палочка-выручалочка, или как там тебя, чем намазать проклятые шишки, чтобы они перестали чесаться и сдулись побыстрее? Ну?! Великодержавный тон подвыпившего аристократа Вайса ничуть не смутил и даже не расстроил, потому что ответ у него имелся – правдивый… и на редкость противный, как всякая правда: - Есть одно хорошее средство и очень действенное, герр капитан, только думаю, оно вам не понравится. - Он думает! Никто не разрешал тебе думать! Выкладывай своё средство сейчас же! - Укусы нужно помазать чесноком, герр капитан. Если сразу помазать, то и шишек не появится, но можно и шишки – чесаться перестанут и сойдут быстро. - Чесноком?! Ты надо мной издеваешься что ли! – очередная попытка вскочить была пресечена решительной рукой, опустившейся на капитанскую ляжку. - Я не смею, герр капитан! Это народное средство, действительно очень эффективное, меня ещё бабушка этому научила. Многажды пробовал на себе, - голос Вайса звучал уверенно, но смиренно. - Ни за что! Сначала вонючий дым, а теперь ещё и чеснок! Никогда! Я вытерплю. А ты давай, приготовь нам кофе, а то меня уже мутит от этого пойла… Деревня… Почему враг сидит в тепле, в домах, а я, офицер абвера, вынужден кормить комаров в этом жалком подобии юрты, в дыму и сырости! Куда вообще смотрело руководство обозначая место дислокации… - капитан ещё немного поворчал, настраиваясь терпеть, скрестил руки на груди и сурово нахохлился. Терпения хватило на пару минут. Стоило только решиться терпеть, как все укусы разом зазудели с удвоенной силой. Покой в палатке царил не долго – ефрейтор Вайс едва-едва успел доварить кофе. - Ох, чёртовы укусы! Ну, неужели нет никакого менее вонючего средства! – с тоской почти простонал капитан и украдкой почесал шею. На белой коже остались тонкие красноватые полосы, волдырь ожидаемо увеличился. В порыве сострадания майор опрометчиво высказал и свой вариант народной медицины, передававшийся из поколения в поколение: - А моя бабушка, мне в детстве говорила, что укус нужно помазать слюной… Мне вроде помогало… - Аксель, бедный Аксель, ты совсем дурачок! – закатил глаза фон Дитрих, - бабушка ему говорила! Слюной помазать! – капитан захихикал почти беззвучно, но очень ехидно. - Но мне правда помогало! …В детстве, - майору было обидно за бабушку. - Эх! Вы оба бесполезные болваны! – вздох обречённого на вечные муки, - Какого чёрта ты там всё ещё возишься, Вайс! Налей нам кофе и проваливай уже отсюда, дышать нечем в этом мешке… Так и быть, найди чеснок… Но если вдруг твоё дрянное лекарство мне не поможет! – весьма красноречивый взгляд. - Да, герр капитан! Слушаюсь, герр капитан! – Вайс был просто счастлив сбежать от пьяных бредней начальства, да и роль слуги ему уже опостылела. - Прогнал ефрейтора, а кто за столом прислуживать будет, - Штейнглиц глотнул ароматного кофе – горячий, хорошо. - Сам справишься, не облезешь, - огрызнулся фон Дитрих и уже не таясь почесал затылок, – Сил моих нет! Аксель? - Мм? - …Ты уверен, что твоя бабушка тебя не разыгрывала? - Ну да! Я же тебе говорю… - Ох… - капитан страдальчески посмотрел на свои искусанные руки. - Оближи палец и намазывай… - диалог этот Акселю явно не нравился. Не то чтобы не нравился, а как-то смущал и навевал некоторые воспоминания, и вообще разворачивал мысли в опасное русло. С уходом ефрейтора атмосфера в палатке резко изменилась: вроде стало уютнее и свободнее – Аксель не был аристократом, и присутствие всякой обслуги временами действовало ему на нервы… Вот Оскар виртуозно умел игнорировать плебеев, не то что он; он – его и самого частенько припечатывали этим нелицеприятным прозванием… С другой стороны, в атмосфере появилась какая-то неуместная напряжённая интимность – то ли алкоголь сказывался, то ли частые, как будто вынужденные, прикосновения – обоим ведь было понятно, что Оскар, на самом деле не на столько пьян и прекрасно понимает - попытка встать, может обрушить на них хлипкую палатку… Понимает и продолжает как будто вставать, широко размахивать руками, суетиться. Аксель тоже понимает – не слишком тонкую игру – и с готовностью подыгрывает, продолжает останавливать, обнимая за талию, придерживая за бедро, перехватывая стройные запястья… Щедро дозволенное панибратство. Теперь ефрейтор ушёл – нет повода имитировать ссору, нет оправдания фальшивым попыткам свалить палатку, нет оправдания фривольным прикосновениям …которые внезапно оказались такими желанными. - Облизать пальцы, но это же не гигиенично… и руки тут толком не помоешь, - фон Дитрих озадаченно разглядывал свои длинные вполне чистые пальцы с аккуратно подстриженными узкими ноготками, идеально розовыми, - облизать пальцы… А майор Штейнглиц тем временем украдкой разглядывал капитана, или не совсем украдкой. Вот как ему удаётся – в сырости, копоти, в три погибели, за столом из чемодана, с железными кружками, в мятом кителе, после изрядного количества шнапса, с лютыми комарами, в конце концов, выглядеть истинным аристократом, сохранять свою царственную заносчивость… самовлюблённость, самоуверенность… и красоту… Даже расчёсанные комариные укусы его не портят… пожалуй, наоборот – взгляд невольно скользил по красным полоскам – следы ногтей на шее – такая длинная – плавно перекатывался по подбородку на припухшую губу, которую капитан частенько облизывал, встревожено проверяя, не уменьшился ли волдырь. Нелепые волдыри придавали его облику манящую беззащитность, рушили ледяной аристократический панцирь, оставляя открытой тёплую кожу… К тому же он так забавно страдал из-за них. Штейнглиц сглотнул: - Может быть я… Ну, это… - он сам не сразу сообразил, что сказал, и что вообще хотел сказать, - Ну… я… - Что ну? – фон Дитрих встрепенулся, синий взгляд блеснул совсем не пьяным лукавством, – Ты? – смотрел прямо в глаза и вовсе не вопросительно, - Ха-ха-ха, может быть, ты оближешь мне пальцы! Неприличные шуточки – вполне в его духе – чурбан, деревенщина Штейнглиц смущается – этакий зардевшийся шкаф с антресольками, что может быть смешнее! Капитан придвинулся ближе и без церемоний приложил два пальца к пересохшим губам майора. Однако тот, не стал смущаться дальше, а вдруг лизнул мягкие подушечки – солоноватые, прохладные пальчики – кто бы удержался! От неожиданности Дитриха и самого накрыло искрами волнительного жара: - Однако бабуля у тебя была затейница, - усмехнулся он, отдёргивая руку, - каким занятным вещам научила внучка. - А?.. Нет… Это… - Штейнглица таки удалось окончательно смутить. Фон Дитрих был лучезарно доволен, однако постарался скрыть и веселье и те самые волнительные искры: - Нет, так дело не пойдёт! У меня же нет зеркала, даже если ты оближешь мне пальцы, - тут он выдержал паузу, - как я помажу шишки на шее, на ощупь ведь не удобно! - Действительно, - майор радостно уцепился за возможность свернуть со скользкой темы на обдумывание технических затруднений, смущение отступило. А капитану вовсе не хотелось расставаться со скользкой темой: - Думаю, ты мне поможешь, - безапелляционно заявил он, поворачиваясь к майору спиной, чуть наклоняя голову, - только вот тебе придётся справляться собственными пальцами… но облизывать пальцы с грязью под ногтями, фу… даже не знаю, что ты придумаешь… Шея. Опрометчиво подставленная шея, гибкая, с выступающими холмиками позвонков, расчёсанными розоватыми укусами у кромки волос, бледнокожая, нежная, пахнущая дымом и сладкими фруктами… - Зато я знаю, - ответил майор вдруг охрипшим голосом и, властно притянув к себе легкомысленного капитана, широко, жадно лизнул цепочку волдырей за ухом… которое тут же покраснело, поэтому он лизнул и его – медленно, со вкусом. - Ах, - Дитрих вздрогнул, - Ах, Аксель, каким непристойностям научила тебя бабуля! – прижимаясь плотнее, направляя и подбадривая лёгким поглаживанием обнимающие руки, которые воодушевлённо обнаглели и принялись расстёгивать пуговки на брюках. - Боюсь, бабуле такое и не снилось! – прошептал майор в бархатно стриженый, белобрысый затылок соблазнителя. *** Вайс таки раздобыл головку чеснока. Шлёпать по грязи через туманное, промозглое болото было очень уж скверно, поэтому Йоханн спешил и, приближаясь к палатке, не сразу обратил внимание на подозрительные звуки доносившиеся оттуда. Хотя чего уж в них подозрительного: жаркие, влажные, тягучие звуки вполне определённого свойства – никакой таинственности, по крайней мере, всякий взрослый человек узнает их без труда. Не то чтобы это особенно смущало, или удивляло, про эксцентричные вкусы капитана фон Дитриха и так все знали, но майор его удивил. Штейнглиц, конечно, восхищался Дитрихом, и на то у него было много разных резонов, но «страсти нежной» среди резонов уж точно не наблюдалось. Грубоватый, немногословный майор был фон Дитриху вроде как другом, тоже не без резонов, опять же не имеющих отношения к чувственной сфере… Даже любопытно, как это Вайс раньше не замечал «чувственной сферы», тоже мне внимательный человек! Впрочем, в отеческой заботливости майора можно было уловить некоторую нежность… вот именно что – в отеческой. И всегдашняя фамильярность, пренебрежение субординацией, то, как они непринуждённо прикасаются к друг другу, вторгаясь в личное пространство – всё-таки больше чем друзья… Йоханн с кривой улыбкой вспомнил недавний диалог, случившийся после нападения старика, как польщённый Штейнглиц соглашался, мол, да, ходите везде со мной, кроме тех случаев, когда моя дама сочтёт ваше присутствие не уместным. Дама! Ну-ну. Разные вкусы, говорите! Но что же теперь делать! Хорошо хоть в палатку не сунулся, страшно даже представить, чего они там вытворяют. В подтверждение мыслей о страшном из палатки донёсся страстный пронзительный звук, мало похожий на звуки, которые способен издавать человек – не то поскуливание, не то мяуканье. Коты любвеобильные, чёрт их возьми! И деться-то отсюда некуда, палатка на единственном сухом пятачке, а тащиться обратно в мокрое болото очень уж не хочется… А вот чем не тренировка органов чувств – остаться тут и попытаться не слышать. Вайс поплотнее закутался в китель и присел на поваленную гнилую берёзу – немилосердно мокрую. Скорей бы уже что ли. Ведь в какие нелепые ситуации иногда попадает человек! Тем временем коты не особенно торопились. Точнее один из них явно предпочитал придаваться страсти неспешно, так сказать, растягивая удовольствие, а второй изнывал от нетерпения. При этом первый без устали нёс приторную околесицу – не многословный, как же - а второй, судя по всему, и был неиссякаемым источником, тех странных звериных звуков. - Сладкий мой, сладкий, ягодка моя, яблочко… - захлёбывающейся скороговоркой шептал баритон, перемежая малинник, острыми звуками коротких поцелуев. - Мммм… ах, к чёрту твои нежности! Быстрее давай, не могу больше! Ааах! – сипел нетерпеливый тенор, подкрепляя слова глухими ударами, видимо долбил кулаком обо что-то твёрдое, - Ооо, сильнее, Аксель! Да, не сломаюсь я! Ах! Вскоре звуки, доносившиеся из палатки, утратили последние признаки человеческой речи, зато в скорости и громкости прибавили ощутимо. Ни стыда, ни совести, их же на всё болото слышно! Игнорировать громогласный дуэт у Вайса получалось не очень. Когда ему наконец представилась возможность вернуться в палатку, он был злой и насквозь мокрый от пропитавшей одежду болотной сырости. В палатке сгустилось тепло – духота - всё ещё пахло дымом, впрочем, другой вульгарный, самодостаточный запах, перекрывал даже дымовую завесу. Однако жадную до острых ощущений парочку это похоже совсем не смущало, они успели наспех привести себя и обстановку в порядок и встретили ефрейтора Вайса вполне кислыми начальственными лицами. - Тебя за смертью только посылать! – проворчал капитан, не убедительно изображая недовольство. - Виноват! – вытянуться в струнку места не было, но ефрейтор старательно изобразил вытяжку интонацией. - К чёрту! Принёс? – спросил уже смирившийся с неизбежностью фон Дитрих. - Так точно! – Вайс протянул ему внушительную головку чеснока. Капитан брезгливо дёрнул острым носом: - Дымом провонял, как бродяжка, теперь ещё и чесноком буду вонять, словно колбасник какой-нибудь! - Ну, что ты ломаешься, Фон, чеснок – это же вкусно! – попытался утешить его майор, - Будешь пахнуть копчёной колбаской! – и бросил на собеседника полуголодный взгляд, не особенно скрывающий, что колбаску он любит не меньше сладких ягодок и яблочек. Фон Дитрих презрительно, но вполне удовлетворённо фыркнул: - Аксель, ты сущий варвар! Только о жратве и думаешь!