(don't) save my soul

Rivvrs – Save my soul

Карен сбивается со счёта дней и недель. Она знает, что сейчас, должно быть, зима. Выцветшая, морозно-сизая, когда ранние закаты погружают и без того недоброжелательный город в долгие матовые сумерки. В такие времена все дни календаря стекаются, словно вязкая жижа, в один бесконечный, слабо разбавленный короткими всполохами бледного солнца. Она выцветает вместе с этим городом, но совсем по другой причине. Одиночество врастает в неё, словно паразитирующий червь, снедающий внутренности до того состояния, когда, случайно мазнув взгляд по старым фотографиям, предательски перехватывает дыхание от сдавленных слёз. Её жизнь разрушается, будто карточный домик от неверного движения, и всё, что ей остаётся — это терпеливо собирать себя по кусочкам заново. Поэтому она отпускает. Постепенно, отпускает из своих воспоминаний сначала детство, брата, которого и без того почти стёрла из своей памяти. Затем Объединенные Конструкции. Бездыханное тело Девида Фишера, уставившегося на неё стеклянным взглядом. Тюрьму, мутно-зеленые стены которой казались ей последним, что она увидит на этом свете. Кровавые дыры в белоснежной рубашке Уэсли и тошнотворный запах пороха из пистолета в её ледяных руках. Ей удаётся отпустить почти всё, что случилось с ней за последний год. Всё, кроме уютной пустынности обшарпанного офиса «Нельсон и Мёрдок» с осыпающейся деревянной дверью и металлического хрипа Фрэнка Касла. Эти два пункта в её воображаемом списке зияют непреодолимой пустотой. И каждый раз, когда налитая свинцом голова после долгого рабочего дня соприкасается с ледяными подушками, она нервозно выдыхает, зная, что он тут. Предвкушая, как тот же звук через секунду эхом вырвется из его рта в противоположном углу её комнаты. Карен не нужно размыкать отяжеленных век, чтобы увидеть, как там, на продавленном и слишком маленьком для него кресле, Фрэнк только что с зубным скрежетом осторожно вытянул ноги. Ей не нужно прерывать вопросом студеную тишину, чтобы понять, что он наверняка ранен, но уже успел залатать рифлёный порез её набором для шитья. Ей больше не нужно удивляться окровавленной раковине в ванной и грязным следам армейских ботинок на мятном кафеле. Всё, что ей необходимо знать — это то, что он по-прежнему живой. Что каждую ночь помимо своего дыхания, она будет слышать его, прерывистое и тяжелое, но умиротворенное. Присущее только спящему человеку. И несмотря ни на что, ей вовсе не кажется ужасающим тот факт, что после одной страшной бессонной ночи, насквозь прошитой воем сирен, она вдруг стала домом для пугающего весь город Карателя. Карен кажется, что последнее время, после того, как все связи с «Нельсон и Мёрдок» были окончательно порваны, она только этого и ждала. Ожидала, когда однажды за полночь к ней слабо постучатся, а затем на лестничной клетке прозвучит звук падающего тела. И она тут же сорвётся с кровати, с размаху открывая дверь, чтобы обнаружить оперевшегося о косяк Фрэнка с тремя пульсирующими ранами где-то меж ребёр, изо всех сил старающегося снова подняться на ноги. В последствии он, недовольный собой, с пол сотни раз скажет, что поставил её тогда под удар и не надо было ему приходить, но никогда не объяснит, почему, считая ту ночь своей последней в этом мире, он пришёл умирать именно к ней. И почему, после того, как она липкими от крови, полностью окаменевшими пальцами вытащила из его спины три пули с помощью наспех проглоченного шотландского виски и собственного пинцета для бровей, он через две недели снова проник в её дом. На этот раз, почти целый. Почему, не обмолвившись и парой слов, просто упал в то самое продавленное кресло и с тех самых пор это место стало его постоянной обителью. Ведь каждую ночь, и тихую, и бурлящую перестрелками где-то в нескольких кварталах от её дома, он проводил у неё. В этом кресле. Болезненно бледный и совершенно вымученный. Но спокойный. Засыпающий под её взволнованное дыхание, как под самую сладостную колыбельную. Карен знает, как наивно полагать, будто она сможет усмирить его, изменить его. Что достаточно было приручить самоотверженной надеждой монстра внутри него, подавить опальные порывы верой в иллюзорное перерождение. Людей нельзя изменить. Фрэнк Касл — не психопат и не монстр. Он — война. Его жажда неутолима, и всё, что в её силах — это просто быть его маяком в море окоченелых трупов. Быть безмолвным отголоском его угасающей человечности. Не просить и не запрещать. Лишь оставлять открытым окно, уходя на работу, позволяя ему приходить в её зябкий уют, чтобы отдохнуть от тяжелых баталий. И когда одной ночью на её сознание обрушится неподъёмная бессоница, Карен, сметая прохладную постель, встанет на скрипучий паркет, чтобы затем приблизиться к ссутулившейся неподалеку фигуре и дотронуться подушечками пальцев до набухшей ссадины на колючей скуле, Фрэнк не отпрянет и не вскинется с кресла в боевой готовности, нет. Лишь перехватит её руку сквозь сон сильнее, сдавливая в железной хватке кости, и не отпустит до бледно-красного рассвета следующего дня. Каратель не спасает людей, он наказывает преступников. Карен же не спасает его душу, она молчаливо хранит его покой в минуты бессознательности. И им обоим этого хватает.