Другие звезды

Море гасло в льющемся с небес вечернем свете, когда на каменный причал Роменны спустили сходни, и он легко сбежал на берег. Лишь вершина Мэнельтармы рдела, точно далёкий маяк. Корабль вскоре должен был отплыть — обойдя остров, капитан собирался зайти в Эльдалоннэ. — Письма, — пояснил он. — Много писем для тех, кто всё же отплыл на Тол-Эрессеа, и ещё больше обратных наверняка найдется в Эльдалоннэ и Андуниэ. Так что оставалось спросить на причале, где может здесь остановиться приезжий, и ему указали гостиницу, выстроенную, как и многие дома здесь, из серого местного камня. Уже с первых шагов по этой земле, он понял, что рассказы правдивы, и эльдар здесь — не диковина, но дорогие друзья: к нему обращались просто и уважительно, но без подобострастия. Вечером он гулял по городу, ночью — пытался уснуть, но одна мысль не давала ему покоя... — Господин Атаналкар? Он обернулся на голос и обнаружил тоненькую девушку. Светлые волосы были забраны под золотистую сетку с жемчужинами, платье цвета топлёного молока прихотливо облекало стройную фигуру, а в глазах плеснуло изумление. Она смущенно поднесла руку к губам. — Простите, высокий господин, я обозналась. — С кем же вы меня перепутали, госпожа? — спросил он. — Со спины вы очень похожи на Атаналкара, младшего сына государя Тар-Миньятура, — она с улыбкой извинения опустила голову. — Я удивилась, что он здесь, когда вся королевская семья призвана в Арменелос. Он ободряюще улыбнулся. — Я тоже еду в столицу, — призналась она. — Если вы направляетесь туда же, высокий господин, то вы могли бы поехать со мной. Это было бы честью для меня. — Почту за честь и сам, — коротко ответил он, подчинившись более любопытству, чем искреннему желанию. Неизвестно почему, но в столицу его не тянуло. Он гнал от себя дурные предчувствия, но тихо желал, чтобы не было никакого письма с просьбой приехать, а сам он однажды собрался и отправился взглянуть — какова она, дарованная Валар земля. Но светловолосый человек в льняной рубашке, вышитой в три нити затейливым узором, уже вел под уздцы серых лошадей, впряженных в лёгкую открытую коляску с полотняным верхом на высоких резных столбиках — от солнца и на случай дождя. Очень простая, она всё же была украшена тонкой резьбой и расписана в те же три цвета — белый, синий и зеленый. — Тэйтриэн, — укоризненно сказал мужчина. Он был уже в летах — такие же, как у девушки, светлые волосы пересыпались сединой, а короткая борода была седой уже полностью. — Дядя, — сказала она, — это лорд... — она замолчала, поняв, что так до сих пор и не спросила имени нового знакомца. — Аньяро, — легко решил он её затруднение. — Это мой дядя, Индир. — И моя племянница, Тэйтриэн, которая забыла представиться, простите её. И он с удовольствием простил. Девушка погладила лошадям морды. — Дашь поводья? — с улыбкой спросила она у своего спутника. — На улицах не дам, на дороге — посмотрим, — улыбнулся тот. Несмотря на то, что уздечки лошадей были с удилами, не по-эльфийски, Индир почти не пользовался поводьями, направляя коней голосом. Под колёса коляски звонко легла брусчатка мостовой, подковы зацокали по улицам, мимо домов, из окон доносился многоголосый говор. — Когда мы будем в столице? — спросил он у Тэйтриэн. — Сегодня к вечеру, — быстро отозвалась она. Спустя совсем немного времени коляска выехала на широкий тракт, мощеный на века — камни были пригнаны так плотно, что между ними трудно было бы всунуть лезвие ножа. — Этот тракт, — нарушила молчание Тэйтриэн, — единственный в своём роде. Он соединяет три гавани — Роменну, Андуниэ, Эльдалоннэ Зеленую — с нашей столицей. Остальные дороги не так велики. Да и Андуниэ гораздо больше, чем Роменна. Аньяро с интересом слушал, время от времени бросая на неё ободряющие взгляды. — Я была в Эльдалоннэ. Там растут удивительные деревья, если бы мы ехали там, нам не нужен был бы матерчатый верх для коляски. Они защищают от солнца и роняют золотую пыльцу, мягкую, как шелк. Под ними всегда лёгкий и золотистый сумрак, и удивительное благоухание. Тэйтриэн подняла голову, точно подставляя лицо под прикосновение падающей с деревьев пыльцы. Лицо её как будто светилось. — Жаль, что мой отец — третий смотритель Хьярростар, а не Андустар, — закончила она. — Он говорит, что надо делать дело там, где твоё место, и ещё, что рядом с теми эльфами ему не по себе. Она прищурилась. — Они и правда не такие как вы, господин Аньяро, другие, — она потёрла лоб. — Не знаю, как объяснить. Рядом с вами робеешь, но с ними рядом ты маленький... — помолчала она ещё и закончила: — но совсем не жалкий. — Я родился и вырос в Эндорэ, — улыбнулся он, — но понимаю, кажется, о чем вы говорите, госпожа Тэйтриэн. Есть на свете существа, говоря с которыми, я чувствовал себя в точности так же. — Я хочу выйти замуж за кого-нибудь из Эльдалоннэ, — Тэйтриэн наморщила нос, — или буду надеяться, что государь Вардамир теперь назначит отца в Андустар. — Государь Вардамир? — перебил её Аньяро, споткнувшись мыслью о такую её речь. — Да, — озадаченно сказала она, — верно, государь Тар-Миньятур оставил трон в месяце Гвирит. До сих пор трудно в это поверить — как если бы реки потекли назад к Мэнельтарме, — но он передал правление сыну, и... — Индир за её спиной кашлянул, и она осеклась. — И — что? — не побоялся показаться невежливым Аньяро. Тэйтриэн вздохнула. — Поговаривают, что государь вскоре может оставить этот мир... Слухи... Ему показалось на миг, что над вершиной Мэнельтармы, всё яснее встающей на горизонте, взметнулась волна темноты и ударила его в грудь, погасив дыхание. Я хотел бы увидеть тебя снова не позднее конца этого года, Элерондо... Пока дни эльдар длятся, дни человеческие летят, — вспомнилось ему. Фраза эта была записана размашистым быстрым почерком на полях одной из сохранившихся у наставников книг, и он так и не решился спросить — чьей рукой. Но истина, стоявшая за этой строчкой, обрушилась на него теперь во всей своей полноте. Время было одно и то же. И время было разное — для него и для Элроса. — Высокий господин, что-то случилось? — Тэйтриэн смотрела на него широко открытыми глазами, и он не знал, что ответить ей. — Имя, которое вы назвали... — она в волнении поднесла руку к горлу, — не совсем то, что... на самом деле? Он кивнул. — Вы — брат государя... — прошептала она. — Поэтому я спутала вас с его сыном. Он вновь кивнул. — Но... как же так? Он, наконец, будто бы собрал что-то внутри себя в горсть, стиснул, и смог заговорить. — Братья не обязательно похожи друг на друга, — ответил он просто. — Но... это же ужасно, — она в растерянности комкала платье. — Тэйтриэн, — окликнул её Индир, который как будто не слышал, хотя его спина красноречиво выдавала обратное. — Если хочешь править — бери поводья. Он остановил экипаж. — Простите, господин, — пробормотала девушка, с мучительно алеющими щеками спрыгивая на землю. Её место занял Индир, с которым оказалось неожиданно легко молчать. Неправда это была. Когда-то они были очень похожи. Их многие путали. Даже их прозвища — Аньяро и Анвиньо — даны были наоборот: на деле старшим был Элероссэ. Только наставники их узнавали всегда — по старой привычке узнавать близнецов... И потянуло из растревоженной памяти под веки — одно из тех воспоминаний, которыми кончалось детство — какой-то лес, на плече чья-то рука. Адан, чьего лица и имени он не запомнил, тянет их с братом прочь от собравшихся на поляне в молчании вокруг огромного костра. Вечер, падает роса, но на поляне позади зажигается пламя, словно закат прилёг на землю, и все они, трое, оборачиваются. И прекрасно видно, как огонь охватывает мертвенно-белые сложенные руки и рыжие волосы, и сияющие золотым шитьём восьмилучевые звезды на чёрном, и горит зловеще отблеск пламени на руке, в которой зажат факел — неживой железной руке, похожей на перчатку пластинчатого доспеха. Когда он был подростком, ему то и дело казалось, что когда-нибудь они с братом всё же погибнут в какой-нибудь стычке, и тогда их положат так же — рядом, и лорд Маэдрос зажжет костер... Глупо, может быть — в их роду не отдавали мертвых огню, и уж тем более не было бы там звезд... Остановились у придорожной гостиницы — сменить лошадей. Вода бежала по широкому, бережно выложенному камнями руслу, стекая в круглую чашу, и Элронд отправился взглянуть на родник — в манившую свежей зеленью рощу. Ложе ключа и само было вымощено камнями — простыми, но подобранными по цвету так, чтоб возник крестообразный рисунок, похожий на четырехлучевую звезду. Элронд склонился и омыл лицо. Хороший был родник, добрый и кристально холодный, но смыть липнувший к душе страх было невозможно. Индир ждал его у первых деревьев рощи. — Простите Тэйтриэн, господин Элронд, — сказал он, пожимая плечами. — Она хорошая девочка, и сердце у неё золотое, хоть это уже моя похвальба, но её иногда заносит, особенно если эльф рядом. Как будто ей не двадцать пять, а просто пять. Элронд улыбнулся. А чувство это было знакомое — ещё с детства...

***

Он проснулся от страха. Нехорошо бояться — это даже обычные дети говорят, но этот страх временами настигал его во сне, и тогда он бежал, бежал без конца по узким коридорам, которые становились всё уже, пробирался на четвереньках и ползком, а сзади надвигалось что-то, чему вообще не было названия. И когда коридор впереди становился совсем уже крохотным лазом, в котором он неминуемо должен был застрять, он просыпался без вскрика с колотящимся сердцем. Элронд сел на кровати, обняв колени. Ночь была безлунная, но ясная, и на полу всё же лежали едва заметные светлые квадраты окон и тени переплёта. Он знал — это Звезда. Темноты больше не было, и это было хорошо. Но он помнил, как смотрели, застыв, закаменев, на Звезду Маэдрос и Маглор этой весной, когда она впервые взошла, и как хрустнул под пальцами Маэдроса резной переплёт окна, за который он ухватился. И помнил ещё один подслушанный разговор... — Можно ли спросить, у тебя, господин эльф? Каинир был синда, который прибился к лагерю сынов Феанора еще позже, чем там появились Элрос с Элрондом. Был он покалечен — чарами ли, раной ли в голову, но заметно приволакивал левую ногу, и улыбка была у него неровная, словно левой половиной рта Каинир не улыбался вовсе. Его уважали, как всех, и любили, потому что, калечный, он был людям как будто ближе остальных эльфов. Потому-то женщина, поставившая сейчас ведра рядом с площадкой для поединков, где Каинир понемногу учил биться мальчишек, и обратилась к нему, а не к кому-то ещё. — А правда ли, что последние дни настали? — Отчего ты так решила, Нинкви? — спросил эльф. — Если звезды новые на небе встают, ясно — не к добру это, — сказала она, махнув рукой, точно отбрасывала от себя что-то. Тот рассмеялся. — Надежда это. Бэлайн о нас не забыли, и, может быть, мы дождёмся, наконец, помощи. Звезды зажигает Элберет, и раз эту зажгла для нас, то и мы чего-то стоим, и нас стоит спасать. — А хозяева наши отчего такие смурные ходили тогда? Каинир покачал головой и понизил голос: — Ты о сильмарилях слышала? О камне, что Берен и Лютиэн похитили у Моргота. — Как не знать? — А что сыны Феанора поклялись их себе вернуть? Нинкви медленно кивнула, а он наклонился к ней и проговорил уже довольно тихо, но чуткий слух мальчика уловил: — А тот сильмариль теперь на небе светит, им не достать. Вот и получилось, что у всех надежда есть, а у них — не осталось. Только биться с Врагом. Только тут сейчас — что на небе, что у него на голове — не дотянешься. И тут Нинкви шикнула на него, и снова бросила от себя что-то невидимое, скверное. И сейчас, глядя на слабые, но четкие тени переплётов, Элронд думал — как это, когда нет надежды? Он прислушался. Было тихо, лишь где-то привычно перекликались часовые, да кричала в лесу сова. И... да, кто-то едва слышно застонал — почти вздохнул. И снова. Элронд прислушался ещё внимательнее. Не рядом — Элрос спал спокойно, он это чувствовал. Не напротив, через узкий холл. Наискосок. А может... Маэдросу тоже снятся коридоры, которые становятся всё уже? И то, что гонится по пятам — и есть Клятва? Он слез с кровати, тихо прокрался к двери и, легко ступая по доскам пола, вошел в комнату Маэдроса. Перешагивая порог, он затаил дыхание и покосился на поблескивающий протез на столе у кровати. Он когда-то боялся этой неживой руки, пока не увидел её как-то лежащей вот так же, в покорном ожидании, пока она понадобится хозяину. Элронд подкрался к кровати и тихонько взобрался на неё, намереваясь потянуть Маэдроса за рубашку и разбудить его. Но дыхание спящего было ровным и спокойным. Значит, тот стон почудился? Или дурной сон прошёл, сменившись чем-то другим? Элронд посидел ещё немного, а потом понарошку как будто прикрыл веки и посмотрел иначе. Всё в комнате осталось таким же — только фигуру лежащего Маэдроса и его собственные руки окутало лёгкое дрожащее сияние: легкое, бледно-багряное, как отблеск костра, с синевой — у Маэдроса, и голубовато-зеленое, пронизанное лёгкими красными сполохами — у него самого. Так всегда бывало, когда он смотрел, закрыв понарошку глаза. А вот похожее на почерневший, ещё горячий изнутри уголь, вспыхивающее тревожно-красным пятно в правом плече у Маэдроса, там где рука соединяется с телом, не было частью его света. Оно словно тлело и, наверное, жгло. Он рассматривал его, наклоняя голову, как сова, а потом, шалея от собственной наглости, перегнулся через лежащего. Потянулся, очень-очень осторожно накрыл нужное место ладонью, и внезапно понял, что заговор, которым он лечил ссадины малышам, не годится. Слишком он был детский, да и подслушан был у обычной аданет, которая приговаривала, успокаивая ушибившегося ребенка. Но отступать было поздно. Он покосился на Маэдроса, но тот, похоже, спал и не чувствовал. Наверное, и не слышал. Элронд сосредоточился. — Как листья с деревьев, так и боль отпади, на камень, на железо, сойди-пропади, — пробормотал он, и тщательно залил тлеющий уголёк водой. Тот сопротивлялся, и даже пару раз плюнул в ладонь кусачей искрой, но погас, и... ничего не осталось. И так не могло быть. Боль мешала смотреть, но стоило её погасить, можно было увидеть ушиб или порез, и починить... Эта боль была неправильная — она была, и ее не было. Причина где-то должна была быть. Озадаченный, он повел ладонью над рукой, не касаясь, но рука у лорда не болела, даже там, где рукав был аккуратно подвернут. Он потянулся тогда выше — к шее, к виску. И там почувствовал тень, легкое эхо того, что лечил, но одновременно с этим понял, что если вот так, без разрешения, дотронуться до лица, то он сам бы даже рассердился, что уж там говорить про лорда. Но он все равно сосредоточился и повторил заговор, не прикасаясь. В лесу ухнула сова — и всё. Элронд посидел так еще немного, пока не почувствовал, что теперь уже веки слипаются на самом деле, и тихонько вернулся к себе. Там он закутался в одеяло с головой и почти мгновенно уснул. Ничего ему больше не снилось. Маэдрос появился на следующий день во второй половине утра, когда, отпущенные Каиниром, бросив рядом деревянные мечи, Элронд и Элрос третий круг подряд обыгрывали мелкотню в игру, где пучок палочек требовалось подбрасывать и ловить. Не совсем, конечно, а следя, чтобы остальным что-нибудь доставалось, и не было обид. — Элерондо, за мной! Меч оставь, — приказал он негромко, и того подбросило с места, как пружиной. Будь это кто другой, Элрос бы, наверно, увязался с ними, но сейчас он остался. Маэдрос, не оглядываясь в уверенности, что мальчик идёт за ним, но и не торопясь, чтобы тот поспевал, привёл Элронда в лазарет. — Лассэ! — позвал он в дверях. — Тут я, — отозвалась целительница, выходя из-за занавески, привычным жестом заправляя пышные темные волосы за уши. — Я тебе ученика нашел, — сказал Маэдрос. Мальчики были знакомы с ней — как и со всеми верными Первого Дома. Но теперь она изучающе подняла бровь с таким выражением лица, что Элронду, непонятно почему, захотелось спрятаться за Маэдроса, хотя он был уже не маленький. Поэтому он, наоборот, выпрямился, стараясь вести себя с достоинством. — Способности там есть. Он меня сегодня ночью подлечил слегка, — лорд поднял руку к плечу, и целительница хмыкнула. Элронд к ужасу своему понял, что Маэдрос вовсе не спал, когда он забрался к нему в комнату, и кажется, покраснел до кончиков волос, а Маэдрос безжалостно продолжал: — Вот только слова могущества... неаккуратные. Он присел на корточки, и Элронд увидел вдруг, что лорд улыбается — глазами, хотя брови у него нахмурены, и губы упрямо сжаты. — Будешь приходить, когда Сильпэлассиэ тебя позовёт, и станешь делать, что она скажет. Будешь от неё бегать — рассержусь. И исчез за дверью, не успев услышать, что Элронду бы и в голову не пришло прятаться. Тельпэлас, как её знали мальчики, улыбнулась ему вслед. — Ну идём, находка, — сказала она. Чуть позже, когда они вместе разбирали громадный пучок трав, отделяя от соцветий и выбрасывая жесткие стебли, она спросила: — Что, всё-таки, наш лорд имел в виду под неаккуратным? Что ты тогда говорил? Краска снова бросилась в лицо, но Элронд через силу повторил слова — курам на смех, как говорили эдайн. — Хм, — сказала она. — Смысл тут есть. Но коротко. Она подняла взгляд, и Элронд увидел искры смеха в её серых глазах. — Ну, во-первых, если ты сбрасываешь чуждые чары куда-то, то не на первый попавшийся камень, и не на первое попавшееся железо. Тебе стоит это уточнить. А значит, получится длиннее. Она развела руки, показывая пальцами что-то чуть более длинное. — Во-вторых, лучше бы сбрасывать их на оружие, что эту боль причинило. И те самые камни и железки, знаешь ли, могут дать сдачи. — Она хлопнула ладонью по столу и продолжила: — Поэтому ты ещё и обязан прикрыть от отдачи себя и пациента. Сил уйдёт больше, на лечение останется меньше. Поэтому с самого начала стоило подумать, нет ли другой возможности. У эдайн все эти заговоры, как правило, не работают, поэтому они могут спокойно молоть языком, а ты... мог бы подставиться, если бы рана оказалась свежей. — Но... она же не свежая, — пробормотал Элронд, одновременно смущённый, польщенный и слегка испуганный, — и даже не рана. — А это как? — Целительница с интересом наклонила голову, но смотрела ободряюще, и он решился. — Это так, что у него болит не плечо, а... тут, — он коснулся своего виска. Тельпэлас помрачнела. — А это, мальчик, почти невозможно лечить. Да он и не считает нужным.

***

Летнее утро было ясным и прозрачно-лёгким, когда он шагнул на белокаменный балкон, опоясывающий башню короля. Королей, если он всё сделал правильно. В городе не было зданий выше, и город лежал под ним и перед ним — крышами, садами, окраинами — и тонул, купался в голубоватой утренней дымке, и такая нега разливалась в воздухе, что, казалось, можно раскинуть руки и подняться над балконом, над Арменелосом, над орлами, что чистили перья на крыше башни, над вершиной Мэнельтармы, и выше, выше... В этот год он часто чувствовал себя перелетной птицей. И теперь только покачал головой, зная — уже недолго. Совсем. И, может, был какой-то знак, усмешка мироздания, в том, что дни расплаты за выбор были так похожи на тот день, в который этот выбор только стал созревать... Говорили, что Маглор больше не пишет светлых, отрадных песен. Элрос знал — те, что проникнуты особенно тяжелой тоской, не будут записаны вовсе, как и многие другие. Как та, что песнопевец мурлыкал себе под нос сейчас. А! Обними меня, пламя, и не будет мне других обьятий, кроме этого, отныне и вечно. Коронуй меня, шиповник, там, где я паду, и не носить мне иного венца. О, вода, пей мою кровь, прими мои слезы, ибо ты солона, как они... А куст шиповника, под которым они устроились, и правда теперь цвел — буйно, красуясь нетронутой, снежной белизной, весь гудя пчёлами. Да и день был такой, что когда-то сделанная запись разговора погибшего короля и умершей смертной женщины валилась из рук, и сам он в конце концов откинулся на спину, глядя в небо. Высокое, огромное, синее, вымытое недавним дождем. Из рощи, что за домом, доносились восклицания и смех — кто-то из верных затеял игру в мяч, и теперь там спорили, подзуживали и смеялись друг над другом. Даже война отодвинулась куда-то далеко, хотя всё равно была рядом и везде. И грызло ещё откуда-то изнутри двойственное беспокойство: Маэдрос с отрядом уехал рано утром, взяв с собой Элронда, не его. Вот и мешались внутри, мешая друг другу, смутная обида и беспокойство за брата. Маглор был для них проще и ближе, а заслужить одобрение старшего Феанариона — сурового нравом и скупого на похвалу — было отчего-то важно. «Диннь!» — мелодично сказала струна арфы, выводя его из легкого сонного оцепенения. — Завтра моя очередь вести дозор, — напомнил Маглор, каким-то загадочным образом понимая, о чем тот думал. И усмехнулся: — Утром, когда Нельо сказал, кого берет с собой, у тебя было такое обиженное выражение лица... И теперь его тень снова здесь. Или, — он прищурился, вновь проводя по струнам пальцами, — дело не в дозоре, а в самом Нельо? — Иногда мне кажется, что он выделяет брата, — признался Элрос, — и мне обидно. — Не стоит обижаться, — Маглор наиграл что-то легко, всего несколько фраз, и отложил арфу в сторону. — Ты конечно, тоже похож на Финдекано... как и любой родич, но Элерондо всё же походит на него больше. Речью и смыслом. Элрос изумлённо смотрел на него. Странно было, что такое объяснение не приходило ему в голову. — В наших фэар довольно дыр, — задумчиво сказал Маглор. — Глупо винить кого-то в попытке что-нибудь заштопать. А что твоё чтение? — Государь Фелагунд выражается туманно... — пробормотал Элрос. — О да, этого не отнять, — фыркнул Маглор. — Впрочем, как-то раз при мне он выразился яснее... но не стоит об этом. Читай. — Нет, — вскинулся Элрос, — зачем же читать, если кто-то может рассказать. Маглор задумчиво смотрел на него, опираясь подбородком на ладонь и локтем о колено. — Мы говорили тогда о свободе. — Начал он, — О свободе и, пожалуй, о том, стоило ли нам покидать Благословенный край. Мы часто возвращались к этому спору, хотя и был он... по-своему бессмысленным. Маглор усмехнулся. — Артафиндэ говорил в тот раз, что истинная свобода — удел людей, а эльдар подобны, скорей, драгоценным розам в охраняемом саду. Садовники ухаживают за ними, лелеют и укрывают от мороза, но всё, что цветет по воле Эру за стенами сада, этой земле роднее и ближе. «Эта земля — аданет, Макалаурэ, — сказал он мне, — и прежде позаботится о родных детях, а потом — о пасынках». Маглор прищурился. — Он не стал досказывать, но я, сдается мне, знаю, что он разумел под великой целью, по которой возможен наш союз с людьми. Порой садовник может скрестить что-то с дичком, и получит новый сорт, более подходящий или стойкий, но обычно культурные сорта оберегают от подобных случайностей. Розы, знаешь ли, вырождаются в шиповник, оставшись без присмотра. Краска бросилась Элросу в лицо одновременно с поднимающимся из глубины души мерзким чувством — трудноопределимой дрянью, смесью протеста и жгучей обиды. Маглор помрачнел. — Я тебя обидел. — Не только... меня, — выдавил Элрос. — Это оскорбительно! Для... — Да, — Маглор опустил глаза. — Это оскорбительно. Моргот оскорбил нас, отняв право на землю, которой мы должны были владеть ещё до того, как мы родились. Впрочем... Артафиндэ как-то удавалось с этим смириться. Но он никогда не стремился к свободе так же сильно, как мы. Плохо ли быть шиповником, Элероссэ? Горечь была в этой речи. Горечь и непокорство. Давнее, застарелое, и по-прежнему острое, как древний меч под пеплом. — Нет, — сказал Элрос спустя мгновение. — Не плохо.

***

Дворец — внешне простое белокаменное здание, — строился постепенно: двумя крыльями, обнимающими неширокую круглую площадь — от высокой башни, с которой куда-то вверх снялся орел, взлетел и повис вверху, расправив крылья, точно нарисованный на голубой эмали неба. На площади звенел фонтан, на ветру окропляя брызгами камни. Было безлюдно, а за высокими дверями царила прохлада, которая, казалось, исходила прямо от строгого черно-белого узора плит пола. Охраны не было. Его не остановили. И только в холле башни он увидел двоих — высокую женщину в тёмно-синем платье и тонкой шали со звездами, и не уступающего ей ростом черноволосого мужчину со скрученными в трубку бумажными листами в руках. — Балюстрада — удачная мысль, — негромко говорила женщина, — но придётся переделывать окна и балкон на главной башне, а кроме того... Она обернулась и увидела Элронда, а он смог лучше рассмотреть её. Она была уже немолода: морщинки залегли в уголках её глаз и рта, и волосы были прошиты нитями яркой белизны, видимой даже в полумраке. Но фигура её оставалась девически стройной, а природную красоту время словно лишь обострило, сделало чище и ярче. В глазах её мелькнуло узнавание, брови чуть сдвинулись, словно она собиралась нахмуриться, но заставила себя улыбнуться. Вместо того она стянула уголки шали на груди — крест-накрест. — Привет вам, господин Элронд, брат моего отца, — проговорила она, и голос у неё оказался хорошо поставленный, звучный. — Мое имя — Тиндомиэль. Мы ждали вас — отец велел проводить вас к нему, как только вы появитесь. Он поклонился. — Звезда осияла нашу встречу, госпожа Тиндомиэль. — А это Эарендур, мой внучатый племянник, младший внук государя Вардамира, — указала она на черноволосого, и тот склонил голову в знак приветствия. Глаза у них были одинаковые — ясные, серые. — Я провожу вас, — продолжила Тиндомиэль. — Идёмте. И она повела его вверх по винтовой лестнице, которая миновала шесть этажей, а на седьмом окончилась небольшим холлом, куда выходило шесть дверей темного дерева, украшенных замысловатой резьбой в виде виноградных ветвей. К одной из них Тиндомиэль подошла и постучала. — Он здесь, отец, — окликнула она, обернулась и сказала: — Входите. Это был кабинет — с массивным письменным столом, обитым кожей, широкими удобными креслами и дубовыми резными панелями на стенах, отчего казался темным. Но портьер на высоких арчатых окнах не было, и свет ясного вечера беспрепятственно лился в комнату. Одно из окон было распахнуто, и от него повернулся к Элронду... нет, стариком его назвать не вышло бы, хотя время и отбелило его волосы до серебристой яркой белизны, уже нисколько не разбавленной черным, прочертило морщины и рассыпало темные пятна по лицу и рукам. Но оно бессильно было сделать кого-то из них безобразным — лишь яснее обнажало суть. — Твои глаза говорят, что ты стал старше... немного, — заговорил Элрос, и голос его оказался чуть более глубоким и звучным, чем Элронд помнил. — А твои о тебе, что ты чаще улыбался, чем хмурился, — Элронд прикоснулся к уголку своего глаза. — Иди уже, наконец, сюда, — велел Элрос, и сам сделал шаг навстречу, притягивая брата за плечи. Оказавшись в крепких, уверенных объятиях брата, Элронд снова мучительно осознал, что чувствовать его, каким бы ни было расстояние, где-то в голове и возле сердца — одно, а обнять — совсем другое. И... это было бесполезное понимание, которое все-таки наполнило его радостью. — Как ты добрался? — улыбнулся Элрос. — По пути попали в шторм, хотя и не сильный, — ответил Элронд и поморщился. — Приятно снова встать на твердую землю? — фыркнул Элрос, заметив его выражение. — Ну-ну, подкидыш феанорионов. — А сам-то кто? — возмутился Элронд. Кажется, теме их обоюдной нелюбви к морю и кораблям так и суждено было служить темой для общих шуток. — Покажи мне, как ты здесь все устроил. Госпожа Тиндомиэль протащила меня по этажам так быстро, что я мало что понял. — Тебе башню королей или всю Эленна-норэ? — с серьезным видом уточнил Элрос. — Пожалуй, стоит начать с башни, — таким же тоном сообщил Элронд. — Скорее, с того, что кому-то стоило бы умыться с дороги. Так, с купальни, вода в которой обогревалась горячим воздухом от кухонных печей, и начался осмотр.

***

Вечер оказался на удивление богат событиями, как мало какой другой в его жизни; как и следующий за ним день. К следующему вечеру перед глазами у Элронда кружилось от обилия впечатлений и щедрого летнего солнца. Арменелос, Арандор, лес у небольшого озера, дом — добротный, старый, первый из домов, который выстроил Элрос, поселившись на этой земле. — Когда мы прибыли сюда жить, здесь не было ни одного дерева — на всём острове, по-моему. Хотя трава уже росла. Я видел это всё ещё голой скалой, поэтому велел переселенцам заготовить семена — всего, что им на глаза попадётся. И саженцы мы тоже привезли с собой — сосны, липы, дубы, клёны, и животных с птицами, само собой. Эльфы с Тол-Эрессеа нам, конечно, помогли тоже... У нас теперь на западе один остров, а на востоке — другой, если судить по тому, что тут и там растёт и водится... — смеялся Элрос, а Элронд смотрел на сосновый лес, окружавший дом. Зной спадал, но смолистый аромат не исчез. Они сидели на веранде, и пили травяной отвар из простых глиняных кружек, и Элронда преследовало ощущение вернувшегося детства. Приглядевшись, он понял почему: Элрос почти точно воспроизвел тот дом, в котором прошло их отрочество. Но непривычно было тихо — ни привычного шума военного лагеря, ни конского ржания: только ровный гул сосен, кукованье кукушки, закатный свет и покой. Они возвращались в столицу на закате следующего дня, без какой-либо спешки, не торопя лошадей. Вершина Мэнельтармы поднималась над горизонтом, невольно притягивая к себе взгляд. — Мы поднимемся туда? — спросил Элронд, успевший узнать о королевской традиции. Элрос ответил не сразу. — Нет, — сказал он, наконец, поравнявшись с братом. — Но если захочешь, поднимись сам. Оттуда хорошо видно всю Эленна-норэ. Странная грусть почудилась Элронду в этих словах. — Элероссэ, — сказал он. — Скажи мне, это слухи? — Какие? — Элрос смотрел на него очень внимательно, как будто пытаясь угадать, что будет дальше. — Будто ты собираешься, — он вновь загнал что-то, что кричало: «не хочу!», в дальний угол своей души и захлопнул дверь, — умереть. — Не только слухи, — сказал Элрос просто, как будто речь шла о чём-то совсем обыденном. — Я действительно собирался. А кто тебе сказал? — Какая разница. — Элронд направил коня вперед, стремительно обгоняя брата. И снова они молчали, до самого дворца, до верхних покоев башни. — А ты всё такой же, Элерондо, — сказал, наконец, Элрос, когда Элронд резче, чем хотелось бы, сбросил перчатки на стол в кабинете. — Стоит случиться чему-то, а тебе — обидеться, ты, как жемчужница, защелкиваешь створки, и тебя приходится оттуда вынимать. — Элероссэ, я просто... не понимаю. Когда я услышал — когда мне сказали, — я боялся, что увижу глубокого старика с трясущимися руками. Но ты... у тебя есть ещё время, и много, кажется... — Только вот нужно ли ждать, пока я стану действительно стар? И когда это будет? Когда умрут Вардамир, Тиндомиэль, Манвэдил? Когда меня придётся нести на Мэнельтарму в паланкине? — Элрос покачал головой. — Если уж выбрал судьбу, то к чему хитрить с ней. Элронд обессиленно опустился на стул. — И ты такой же... Как был. Снова торопишься... Но... не знаю, почему... мысль, что тебя не будет... совсем, приводит меня в такой ужас, какого, я думал, не бывает на свете. Всегда так, с самого начала, с того момента, как ты сказал Эонвэ...

***

Они стояли перед переливавшейся отблесками нездешей белизны, золота и синевы фигурой военачальника Манвэ — в том, в чём их застали посланные за ними. Элрос — в буро-зеленой простой куртке, которую он привык носить ещё со времени освобождения Хитлума, Элронд — с площадки для поединков — в доспехе и нараменнике в цветах своих и государя Гил-Галада. Казалось, что обликом Эонвэ ничем не отличался от прочих эльфов, прибывших с армией Западных Владык. С государем Арафинвэ они были бы и вовсе похожи как братья, если бы не сила, исходившая от него. Она была горячей и холодной на ощупь, а от огня, который Элронд мог видеть вторым зрением, болели глаза. — Мне доверено передать вам волю Эру, что открылась Манвэ и Намо, — заговорил Эонвэ. — Каждый из вас, рожденных от союза эльдар и эдайн, должен сам выбрать судьбу. Дети того, кто выберет судьбу эльдар, получат право выбирать сами, дети того, кто станет человеком — благословение и долгую, по человеческим меркам, жизнь. Должно быть, он ожидал, что кто-то из братьев спросит — что же выбрали Эарендиль и Эльвинг; но оба молчали, и он, выждав, продолжил: — Ваши родители избрали путь эльдар, и на смертные земли более не ступят. Ваша же судьба свершится, как только я засвидетельствую ваш выбор. Он окинул их взглядом. — Есть ли у меня время на раздумья? — медленно спросил Элронд. — Нечего и думать, военачальник, я — человек, — сказал Элрос одновременно с ним. Элронду показалось, что что-то внутри него стремительно оборвалось и закачалось на волоске. Эонвэ вновь оглядел их так внимательно, что Элронду показалось — взвесил всё, что происходило в их фэар, — а затем коротко кивнул им. — Времени на раздумье — вам обоим — до отбытия Воинства Запада. Не спешите, но и не затягивайте с решением, сыны Эарендила. Я не задерживаю вас больше. Молчали, пока не дошли до берега моря, не остановились на скалах, на которые бросались волны, разбиваясь острыми фонтанчиками брызг. Молчали и после — никто не знал, как заговорить, как начать. — Элерондо, брат, — проговорил, наконец, Элрос. Он чаще заговаривал первым — почти всегда, и это воспоминание отчего-то разозлило Элронда. — Они все бросили нас, а теперь и ты!.. — он обернулся к брату, забывая, что просил времени. Не подумать, нет, посоветоваться и узнать, что брат думает так же. — Мои люди давно выбрали меня своим предводителем. Я не могу оставить их! — почти выкрикнул в ответ Элрос. — А если бы и мог, то не стал бы жить у судьбы в кармане! — Где?! — опешил Элронд. — Где? — повторил он, непонятно почему. — Погляжу я, ты ничему не научился у наших наставников, — бросил Элрос. — Ты, значит, у них... многому научился? Ты? — Элронд всё никак не мог опомниться, словно на него нашло затмение. — Да. Я согласен почитать Стихии, но за свою жизнь отвечу перед тем, кто создал меня! Нет ничего более жалкого, чем эльф, родившийся с душой человека, у которого нет возможности вспыхнуть и догореть, как падают звезды. — Думай, что говоришь! — рявкнул он, встряхивая Элроса за плечи. — А что — разве можно не думать? — огрызнулся Элрос, крепко хватая его за запястья, заставляя разжать пальцы. — Мы не расстанемся, если ты выберешь то же, — он пристально посмотрел в глаза брата. — Но... Элероссэ. Эрейнион... моя присяга... И целительство... — Элронд опустил взгляд на свои руки. — Всё это. Я... не смогу от этого отказаться. Мы собирались на восток, на новые земли... Я думал, теперь, когда война кончилась, времени много. Они ведь сами мечтали о том, чтобы можно было закончить битвы и просто жить здесь, в Эндорэ, петь... строить, — гнев прошёл, и Элронд вновь почувствовал растерянность. — Я собираюсь. Жить. Строить... Я буду торопиться жить. Но... один шанс, одна попытка, без сожалений, а потом — свобода. Не чей-то угольный мешок. — Тогда... ты можешь пойти и засвидетельствовать свой выбор, — бесцветно сказал Элронд. — Брат, — Элрос протянул руки, и крепко взял его за плечи. — Ты выбираешь?.. — Не видно разве? — он пожал плечами, разводя руками — и едва ли не стряхивая ладони брата. — Элерондо, — потрясенно выговорил он. — Мне больше нечего тебе сказать. Он развернулся и зашагал по берегу, чувствуя себя так, словно легкая кольчуга стала в несколько раз тяжелее.

***

— Это... было зря, — пробормотал Элронд, чувствуя, как горят щёки. — Никто из нас ведь не пожалел... — Конечно, — с улыбкой согласился Элрос, глядя на него в легком отблеске последних солнечных лучей. — Но ведь каждый из нас это понял еще давно, и тогда же понял, что другой понимает тоже. Элронду оставалось только кивнуть. — Может, это и к лучшему, что мы...выучили разные уроки. Разговаривая, они прошли через холл в спальню. Ещё в первый день они решили, что искать другую комнату для Элронда не стоит трудов, и расположились в спальне Элроса — кровать была широкая, и брат уже долгое время занимал королевские покои один. Лежа рядом, братья словно бы ненадолго возвращались в детство. И теперь Элронд, потянувшись, откинулся на постель, и там оказались колени Элроса — как-то так легко и правильно, что захотелось вдруг рассмеяться. — Скажи, ты слышал что-нибудь о Маглоре... после? — спросил вдруг Элрос совсем негромко. — Нет, — Элронд, озадаченный вопросом, взглянул на потолок, расписанный извивами виноградных лоз, выглядевших почти живыми. — По правде говоря, я думал, что он... тоже погиб, — Он повернулся к брату, опершись на локоть. — Разве это не так? Странное выражение застыло на лице Элроса — застыло само лицо, словно он одновременно не хотел говорить и не мог молчать. — Мне довелось... увидеться с ним. Однажды. Человек, черноволосый, в простой походной одежде, легко взошел на пригорок, за которым обнаружилась хорошо укрытая лощина. Дым костерка поднимался вверх лёгкой, почти неприметной струйкой. Он, стараясь не спешить, спустился по склону, и нолдо, хлопочущий возле костра, поднял черноволосую голову. — Элероссэ? — удивлённо спросил он. Едва слышный вздох облегчения вырвался у него, и он присел на чурбаке рядом с кострищем. До Элроса доходили слухи, что живущий здесь эльда лишился рассудка, и он страшился увидеть ужасные признаки упадка блестящего прежде ума. Но, хотя Маглор не выказывал никаких внешних примет безумия, выглядел он измождённым — щёки ввалились, под глазами залегли тёмные тени, а волосы, прежде тщательно и сложно убранные, неопрятно падали вниз, когда он наклонялся. Кое-где пряди были подпалены от костра и закурчавились от жара. Маглор молча изучал воспитанника тёмным, почти неподвижным взглядом, а затем протянул одну из воткнутых в землю подле него палочек с уже насаженными кусочками мяса. — Что с тобой не так? — спросил он, наконец. — Ты умираешь каждую минуту по чуть-чуть, как люди... хотя и не так быстро. Элрос усмехнулся. — Должен же был кто-то из нас оказаться похожим на прадеда. — О... — только и сказал Маглор. Они немного помолчали. — Ты... очень опечален? — спросил, наконец, эльда. Элрос покачал головой. — Я... свободен. Уголки рта его собеседника вздрогнули. — И это верно. И снова они сидели рядом в молчании. Начинало темнеть, искры взмывали из костра и растворялись, остывая, в вышине, близко к звездам. — Макалаурэ, — сказал, наконец, человек, — я хотел... — М? — отозвался тот с другой стороны костра. — Валар... возместили нам, людям Белерианда, ущерб. Это остров на западе. Я был там недавно. Там... ничего ещё нет, только скалы да пепел. И гора в центре... огромная, огнедышащая и пока горячая. Но нам сказали, что извергаться она уже никогда не станет, и скоро у её подножий будет в достатке плодородной земли. Это... хорошее место. Может быть ты... хотел бы поселиться там? Где хочешь. Маглор поворошил угли. — Нет. — Но почему? — Я найду себя там, — проговорил Маглор — как-то неестественно спокойно и отчётливо. — Что? — Элрос вгляделся в его лицо в свете догорающего костра, и оно, освещенное красным, отчего-то показалось жуткой, гротескной маской. — ...спрячет или станет владеть, или схватит рукой, или найдя, сохранит, или выбросит прочь... — глухо повторил он, — нет, не зови меня туда, я найду себя там. И убью. Элросу стало холодно, несмотря на жар, еще струящийся от углей. Он шагнул прямо через костер, хватая Маглора за плечи, но уже готовое сорваться: «Очнись!», замерло где-то внутри, когда тот уронил голову ему на плечо. От волос наставника пахло дымом и горькой гарью, как от пожарища. — Я... могу тебе чем-нибудь помочь? — тихо спросил Элрос вместо этого. — Не можешь, — ответил Маглор. — Ничем. Я рад был тебя повидать, но лучше уходи... утром. Элрос встал и зажёг светильник. Он был странный и страшный — словно разноцветные стеклянные бабочки, присевшие на края чаши с маслом, были готовы вот-вот броситься в огонь. — Он так и уснул тогда у меня на плече, знаешь. — И ты действительно... ушёл после, — это был не вопрос. — Мне показалось, что я не вправе заставлять его. Что толку было бы, привези я его сюда — со связанными руками? Элрос замолчал ненадолго, глядя в небо. — Потом я, правда, пытался найти его снова, когда переселились уже почти все, кто того хотел... Но... — Не нашёл, и думаешь... Элрос только кивнул. — Быть может, конечно, он просто не пожелал видеться со мной вновь. Но я не знаю, что для него было бы лучше, а потому предпочитал... не задумываться. — Но всё-таки это тяжело — не знать... точно. — Можно сказать и так, — грустно и коротко усмехнулся Элрос. — Это ведь ты рассказал всем, что случилось с Маэдросом? — Государь Гил-Галад согласился с тем, что нужно попробовать его отыскать, — медленно проговорил Элронд, как будто даже здесь и сейчас кто-нибудь мог усомниться: стоило ли бросаться в погоню за обреченным. — Но ты опоздал, — и это тоже не было вопросом. — Я... не смог подойти. Мне показалось — камни слишком горячие, и земля шаталась прямо под ногами... Я крикнул ему, но он даже не оглянулся. Элронд прикрыл глаза. — Звезда восходит, — уронил Элрос. — Взгляни. Они оба посмотрели на запад и увидели, как там на небо взобралась-взошла сияющая искра-звезда. Вингилот начинал своё небесное плаванье, и Элронду подумалось, что свет этой звезды он точно теперь всёгда будет встречать с печалью памяти, о тех, кому нет возвращения, сколько бы ни прошло лет и столетий. — Если ты их когда-нибудь увидишь — отца и мать, — то передавай привет. Я... так и не решился написать, хотя сюда иногда приходят корабли с Тол-Эрессеа. Элронд обхватил себя руками — от легкости, хоть и омраченной печалью, не осталось и следа. Стало тяжело, и снова мелькнули перед глазами коридоры-ловушки. — Элерондо, — брат за плечи притянул его к себе. Они соприкоснулись лбами, и серебристые пряди щекотнули Элронду шею, перемешались с черными. — Я мог бы не звать тебя. Ты бы понял после, потом. Элронд покачал головой. — Я бы не простил тебя. Себя... — А я не мог не попрощаться, — улыбнулся Элрос. — Так что тебе придётся это просто... пережить. Лучше сейчас, чем потом, если кто-то из твоих детей... — Молчи, — севшим враз голосом остановил его Элронд. — Даже думать об этом не стану. — Не думай, — мягко сказал Элрос. — Выпьем вина? Он неторопливо встал, и выудил откуда-то темную бутыль. Разлил по бокалам цветного и прозрачного стекла, где тонкие переливы красок, шедшие понизу, сходили на нет наверху, чтобы можно было любоваться цветом напитка. Передал Элронду, и тот машинально пригубил. Они ещё о чём-то поговорили — легко, без тяжести — о всяких пустяках, и Элрос смеялся, рассказывая о том, как маленькая Тиндомиэль приносила во дворец ящериц, которых ловили после по всем углам... Потом глаза у Элронда как-то сразу начали слипаться, хотя он и думал, что не скоро уснёт — но руки брата так легко и привычно обнимали его, что он нырнул в сон, как в прозрачную теплую воду. Ему снилось, что Элрос, в сером предрассветном сумраке, почему-то полностью одетый, внимательно смотрит на него сверху вниз — с легкой улыбкой, с нежностью, но сон струится между ними и не пускает проснуться, спросить — отчего так... ...не снилось... Солнце восходило, когда он проснулся и понял — отчего-то всё и разом, и заметался по спальне, не понимая толком, зачем лихорадочно ищет одежду — догнать, вернуть, проводить? Не успеть — понял он, уже одевшись, шагнул на балкон, и застыл, вцепившись в перила. Где-то за спиной, за башней королей, солнце вынырнуло из моря... ...Оказалось — это быстро. Перехватило на мгновение под сердцем, и мир поплыл, пытаясь не разбиться осколками, и воздух отчего-то получалось вдыхать с трудом — крошечными глотками. Но ещё мгновение — и мир оказался пустым и целым, и Элронд остался в нём один, под невыносимо высоким небом.

***

Время близилось к полудню, когда он спустился в холл круглой башни. Свет лился сквозь окна по обе стороны двери, превращая пыль в золотые искры, и полосы его лежали на полу и на трех фигурах у дверей. Все трое были одеты для верховой езды. Двоих из них он знал. — Мы только что удостоверились, и Вардамир закрыл гробницу, как он и просил, — донеслась до него негромко сказанная фраза. — И он ещё вчера со всеми попрощался, так что всё в порядке. Ну что, Тэйтриэн, так ты едешь с нами? Мы можем сказать Индиру, что вернем тебя через неделю. Или через две. — Ох, — сказала внезапно Тэйтриэн, подняв глаза на Эарендура, но увидев на лестнице его. — Господин Элронд. — Её рука дернулась ко рту. Эарендур и схожая с ним лицом незнакомка — по всей видимости, сестра — повернулись в его сторону с легким поклоном. — Мне стоит теперь уехать, — сказал им Элронд, — но прежде еще нужно побывать в Эльдалоннэ. Я... кое-что обещал. — Тогда мы вас проводим, — откликнулся Эарендур со спокойной и теплой улыбкой. — Мы как раз собирались верхом на побережье. Маирен, поможешь оседлать лошадь для господина Элронда? У нас ведь есть эльфийские уздечки? — Конечно же, можно взять ту, которую Элрос вчера брал, — живо ответила она, быстрым жестом заправив волосы за ухо, в котором покачивалась простая сережка, и Элронд мимолётно отметил, что оно такое, как у людей — закруглённое. — Тэйтриэн, мы за вами вернемся. Они быстро шагнули из двери на площадь, залитую полуденным светом — лишь блеснули на солнце самоцветы в серебре у нее на шее, да мелькнул край светло-песочной раздвоенной юбки. Тэйтриэн проводила их взглядом — и вдруг расплакалась, опершись о перила, сердито стирая слезы ладонью. Он шагнул к ней. — Они... ужасные, — пробормотала она, шмыгая носом. — Нельзя же так. — Как? — Никак, — она взмахнула рукой, — просто... как будто он уехал ненадолго. Даже беспокоиться не стоит. Пустяк такой. Вот такие они все. — А как можно? — спросил он. Она пожала плечами и в последний раз стряхнула с ресниц слезы. — У вас... лицо перевернутое. Как у отца, когда мама погибла, — сказала она, и вдруг порывисто обняла его.

***

В Эльдалоннэ ему показали нужный дом, и он вошёл. Над дверью легко звякнул колокольчик, и из задней комнаты вышла женщина в сером платье с чёрной вышивкой. Она была не стара, но заметно было, что годы расцвета её уже миновали. Она ободряюще улыбнулась ему, ожидавшему увидеть эльдэ. — Я всего лишь храню письма. Им, пожалуй, скучно этим заниматься самим. — Я хотел бы написать... Она, не спрашивая, указала ему на боковую дверь, и он сел там за стол, перед окном, за которым качались ветви в сиреневом цвету. «Мой брат покинул нас», — вывело перо, клюнув напоследок бумагу, и он замер, не зная, что мог бы написать ещё — так далеки, так невзаправдашни были те, кому он пытался перекинуть через море чернильный мостик тенгв. Он мог вызвать в памяти её фигуру, неестественно прямую, прижимающую к груди свет, пробивающийся сквозь пальцы, пока её волосы треплет ветер, но отчего-то не мог вспомнить лица. Он мог вспомнить его сильные руки и глубокий голос, но не в силах был восстановить смысл слов, и смотрел, молча, на белый лист. И сквозь его белизну вспоминались ему другие руки, крепко, на скаку, прижимающие его к твердому металлу кольчуги, и заскорузлая в чужой крови чёрная коса, перетянутая алым шнурком. И другая фигура казалась ему — застывшая перед прыжком в огонь, пока горячий ветер яростно развевает черный плащ со звездой, а свет прощально вырывается из стиснутой у сердца ладони. Для тех у него были слова. Но писать не стоило.