Затишье перед бурей

Прицеп ощутимо встряхнуло, и зубы громко клацнули, рискуя при следующем налете на невидимое на дороге препятствие покинуть свой уютно обустроенный дом под названием рот. Солдаты недовольно заворчали, сетуя на «идеальную» ровность, но сделать ничего не могли – раскисшая от проливных дождей дорога подбрасывала множество неприятных сюрпризов, которые оставалось лишь терпеть, либо сжимая зубы, либо тщетно ругаясь в пустоту. - Глупая дорога, глупая погода, ужасный климат, - проворчал высокий смуглый парень в немецкой форме, нахохлившись, словно воробей зимой. – А вообще, надо нам это все? - Помнится мне, - ухмыльнулся Лен, негромко хмыкая, - что кое-кто, из приличия не буду переходить на личности, - тут он настолько выразительно поглядел в его сторону, что сомнений, кто этот загадочный «кое-кто» не оставалось, - кичился и хорохорился, делая из себя самого настоящего петуха в курятнике и вон из перьев лез, настаивая на вылазке. Хм, да, кто же это мог быть, а, солдат? Ты не скажешь мне? Тот недобро заворчал, сверкая желтыми, хищными глазами, но язык за зубами придержал. Серый негромко фыркнул, обводя взглядом фургон и вслушиваясь в то, как тихонько начинает барабанить по брезентовой крыше мелкий, по-осеннему противный дождь. Раненных в последнем наступлении было много. Даже сидящий рядом и недовольно бурчащий себе под нос Войшелк попал под шальную пулю, что несколько испортило его и без того не лучший в мире характер. Трясущийся на дороге небольшой грузовик, куда сгрузили по большей части раненных отряда, не был лучшим пристанищем для пострадавших, но иного выбора не было – идти пешком и нести на своих плечах раненого товарища лестно и даже в каком-то смысле героически, но делать этого не хотелось никому. Несколько людей метались в бреду, и все попытки их успокоить были тщетными, и Лен, незаметно закусив губу, глядел на стелющуюся позади дорогу, надеясь, что терпеть осталось совсем недолго. Младенец на руках зашевелился и пискнул: поднявшийся шум ему явно пришелся не по вкусу, и ребенок, чуть подумав, оглушительно расплакался. Сидящий рядом Войшелк вздрогнул, словно от удара, и враждебно посмотрел на закутанный в несколько слоев пеленок сверток, но Серый, извернувшись, хорошенько пнул того по ноге, угрожающе прищурившись, как бы говоря: «Не вздумай». - Его нужно успокоить, - обеспокоенно сказал один из солдат, хлопоча над беспокойно мечущимся на полу бойцом - видно, рана открылась и не давала тому покоя. Вой поморщился. - Тш-ш-ш, - прошептал мужчина, начиная мягко укачивать младенца. – Тише, тише… Но никакие уговоры не действовали, и Лен, глубоко вздохнув, запел:

От края до края Небо в огне сгорает, И в нем исчезают Все надежды и мечты. Но ты засыпаешь, И ангел к тебе слетает, Смахнет твои слезы, Чтоб во сне смеялась ты! 3асыпай, на руках у меня засыпай, Засыпай Под пенье дождя... Далеко, там, где неба кончается край, Ты найдешь Потерянный рай. Во сне хитрый демон Может пройти сквозь стены, Дыханье у спящих Он умеет похищать. Бояться не надо, Душа моя будет рядом. Твои сновиденья До рассвета охранять. Подставлю ладони, Их болью своей наполни, Наполни печалью, Страхом гулкой темноты, И ты не узнаешь, Как небо в огне сгорает, Как жизнь разбивает И надежды и мечты. 3асыпай, на руках у меня засыпай, Засыпай Под пенье дождя... Далеко, там, где неба кончается край, Ты найдешь Потерянный рай…

Младенец тихо сопел, изредка подергивая крошечным носиком. На плече чувствовалась непривычная тяжесть – Войшелк, похоже, услышав мягкую песню-колыбельную, прикорнул на нем, не в силах больше сопротивляться сну. Серый прикрыл глаза и… не стал скидывать черноволосую голову, чувствуя, как горячее, мерное дыхание щекочет шею. Он и не заметил, как они прибыли на место. Тихонько двинул плечом, заставляя дремлющего Воя встрепенуться и сонно заморгать глазами, словно не понимая, где они находятся. Потом, протяжно зевнув, посмотрел на Лена, но мужчина этого долгого взгляда не увидел – одним из первых выпрыгнул из фургона на мокрую, скользкую землю. - А, солдаты, - донеслось до Серого недовольное ворчание бабки-знахарки, как только за ним громко хлопнула от сквозняка дверь. - Guten Abend, - уважительно склонил голову он, но старуха смело и раздраженно оборвала его: - Я знаю, какое сейчас время суток, капитан. Зачем пришли? – почти сплюнула она, и тут заметила в руках мужчины сверток. – Что это? Лен молча и невероятно бережно передал ей мирно и сладко причмокивающий во сне комок, стараясь не разбудить малыша. - Откуда он у вас? - Когда уезжали из деревни, той, что примерно в часе езды отсюда, просили передать вам, - откликнулся он равнодушно. Спиной почувствовал чужое присутствие – в дом следом за ним вошел и Вой, словно обследовать обстановку. – У нас много раненых солдат… - Мы не обязаны помогать вам, - склочно ответила знахарка, не дожидаясь, пока мужчина договорит. – И не будем. - Вы оставите людей умирать? – усмехнулся Лен несколько жутковато. - Это не входит в мои обязанности. Они сами пошли на смерть. - Ради кого-то, - с нажимом произнес Серый, глядя в глаза старухе. - Бабушка, прекратите, - в небольшую комнату зашла уже немолодая женщина, и, смерив взглядом солдат, продолжила: - Несите раненых. Медленно шла цепочка. Кого на носилках, кого на собственных плечах, а кого и просто поддерживая за локоть, не давая упасть. Грязные, измученные, напряженные, увидевшие своими глазами смерть уже не раз. И не два. Войшелк тихонько ворчал, теребя надоевшую повязку – его все-таки заставили поменять ее, из-за чего парень злился и поминутно морщился. - А ты ведь не такой плохой, каким хочешь казаться, а, капитан? – раздался за спиной визгливый голос, словно скрип прогнившей двери, и Лен обернулся. За спиной стояла знахарка, опираясь на деревянную клюку, цепко глядя на него, глаза в глаза. – Притворяешься, корчишь из себя последнего ублюдка и подонка. Но ты ведь не такой, верно? Если бы ты был таким, каким ты выставляешь себя перед солдатами – безжалостным и жестоким убийцей – ты бы выкинул того ребенка в грязь с приказом забыть о нем. Как и о раненых тоже. И что же вижу я? Совершенно иную историю. - Зачем вы мне это говорите? – равнодушно спросил Серый, не желая слышать, впрочем, ответ. - Чтобы ты кое-что понял, капитан, - она внезапно подошла к нему близко-близко, и мужчина сам не поверил, что глаза старухи могут смотреть так живо и… молодо? – И осознал. «О чем она?». - Белая роза стала черной, но она выжила среди высохших сорняков. Благородный цветок одичал, но не потерял своей красоты, но что же помогло ей выжить? Она, искренне желая жить, выпила сок из растущего рядом чертополоха, убив его собственным очарованием и жестокостью. Задумайся над тем, хочешь ли ты действительно быть этим самым цветком? И, не сказав больше не слова, ушла в дом – к пострадавшим солдатам. - Что она имела в виду, командир? – удивленно спросил Войшелк, приподняв смолянисто-черную бровь. Лен молчал. Только покачал головой и, пробормотав что-то про себя, также направился по поросшей мелкой зеленой травкой дорожке к дому. Вновь начинался дождь. - Не спится, командир? – белозубая улыбка Воя сверкнула в темноте, а желтые глаза, казалось, мягко светились. – Бессонница? Лен только молча качнул головой, глядя в необычно звездное небо. Его, очевидно, нарисовал безумный художник – трясущиеся руки неуверенно держали кисть, разбрызгивая белоснежную и серебристую краски. Вот один неосторожный взмах – на черно-синем полотне красуется полоской Млечный Путь. Задумчиво застыла кисть – и крупная клякса-точка Сириус задумчиво мигает в глубокой, сонной синеве. Потом невидимая линия – мазок неподалеку – и тонкой нитью нарисовано созвездие. Пахло свежей, росной травой. Дождь прошумел тихо, незаметно, словно боясь потревожить сон раненых, уставших солдат – он пел им колыбельную, давая набраться сил, чтобы выбраться с дребезжащим, словно стекло рассветом дальше, по тонкой ленте дороги – в бой. Тишина. Только едва слышно мазнула землю склонившаяся от внезапного порыва ветра трава, и звезды холодно блестят, словно алмазная крошка. - Ты красиво пел тогда, - внезапно сказал парень, пожевывая травинку. – Но… неужели ты настолько молод, но уже устал жить? - Внешность обманчива, - бросил Лен, согревая в ладонях корпус золотых часов. – Никогда не верь ей. Она всегда лжет. - И все же, командир? Серый вздохнул и посмотрел на Воя. Тот вальяжно раскинулся на мокрой искристой траве, не обращая внимания на щекочущий смуглую кожу холод, и едва заметно ухмылялся, искоса хитро посматривая на капитана. - Понимаешь, Войшелк… - негромко сказал он, и взгляды двух мужчин встретились. – Война это клещ на шкуре бездомного пса. Он выпивает последние силы, заставляет отказывать все органы, и единственный шанс, как кажется, бороться с ним… Но обессиленный пес не может этого сделать. Он устал. Он голоден. Хочет тепла и уюта. Ласки. Хочет отдыха. Поэтому и кажется бессмысленной эта битва в первую очередь с самим собой – его победа ничего не изменит. Она не даст ему крова, не даст защиты и не кинет ему куска мяса. И я устал от войны. Кто-то переставляет фигурки живых людей, словно шахматы – расходный материал, ничего более, - преследует какие-то цели. Мы развязали войну. И знаешь что, солдат? – он громко выдохнул, и горячее дыхание стало искорками пара. – Мы ее и проиграем. Я почти уверен в этом. Пожнем плоды собственной жестокости. Парень молчал. Долго, задумчиво молчал, глядя в пыльное небо. Оглушительно издала свое робкое «цирк-цирк!» невидимая одинокая цикада, но быстро замолкла, будто бы побоялась спугнуть тихую бессонную ночь, пригласив в этот мир утро. - Командир, а, командир? Дай часы поглядеть, - нарушил молчание солдат, и Лен, поглощенный до этого своими мыслями, встрепенулся, словно проснувшись, а после, смерив Воя долгим взглядом, кинул тому их в руки. Длинный палец осторожно водил по гравировке, сделанной по золоту – Войшелк никогда не видел такого герба и странных, непонятных рун, сложенных в неизвестные слова-выражения. - Очуметь, какая работа, - высказался парень, повертев часы в руках, и, чуть погодя, открыл крышку. – О, символично, - он усмехнулся, останавливаясь пальцем у знакомой надписи. “Memento mori”. А потом, чуть дальше, на другой: “Carpe diem ”. - Откуда они у тебя? - Подарок, - коротко пожал плечами Лен. - Я многое узнал тут, в гербе… - он постучал пальцем по гравировке и вернул часы хозяину. – Но кое-что осталось для меня загадкой. Что вообще в целом означает герб? Серый задумался. Два ворона, сидящие на двух чашах уравновешенных весов… Весы обвиты чертополохом. У одной птицы в лапе череп, у другой – песочные часы. - Равновесие, - ответил мужчина, пряча вещь в нагрудный карман формы. – Все остальное на самом деле мелочи. Они вновь немного помолчали, наслаждаясь тишиной и спокойствием. - Командир, чего сидишь-то? – Вой размашисто потянулся, широко зевая. – Ложись уж. Ночь к концу подходит. Просто расслабишь спину. Медленно бледнели и гасли, словно искры от разбушевавшегося пожара, звезды – их блеск уже не был таким ярким, и они безмолвно, беззвучно умирали, будто опадали на траву еще более густой, прохладной росой. Лен вздохнул и, подавшись минутной слабости, растянулся рядом, закрывая глаза. Мгновенным потоком накрыла тело усталость, но сон не шел – он сидел неподалеку, наблюдая за людьми, но не собирался приближаться к отдыхающим солдатам. Безмятежное дыхание Войшелка щекотало травинки, и роса, не держась больше на тонких стебельках, срывалась вниз, освежая кожу бодрой утренней росой. У горизонта стремительно светлела тонкая, словно волос, полоска неба, и Серый вновь сел, вдыхая свежесть и холод полными, раскрытыми разгорающемуся робким пламенем рассвету легкими. Посмотрел на свернувшегося едва ли не калачиком парня, улыбнулся уголками губ и, сняв с себя китель, накинул его на спящего рядом Воя. Начинался новый день. Мужчина шел по высокой, едва ли не по пояс, траве. Она неистово хлестала кожу даже сквозь штаны, стараясь охладить пыл идущего вперед солдата, но в этом бое потерпела поражение. Лен забрался на холм, рассматривая раскинувшуюся внизу небольшую деревушку, и дрогнул – легкий ветерок пробежался под рубашкой, заставляя поежиться от внезапного, легкого, почти невесомого прикосновения. С каждым мгновением ночь неуверенно и боязливо отступала на шаг под натиском приближающегося твердой походкой утра. Пока еще несмело и нерешительно завела трель первая проснувшаяся в рассветных сумерках птица – поклон в ноги просыпающемуся светилу. Новый день – новая жизнь. Лен тоже встречал рассвет. Вой тихо выдохнул, и травинка, склонившаяся от горячего дыхания, проказливо мазнула по лицу, оставляя на кончике носа сверкающую в первых, пока еще несколько робких утренних лучах росинку, которая быстро скользнула вниз, к новому стебельку, заставляя парня недовольно сморщить нос и засопеть, прячась оным в пахнущем уютом, теплом и, неожиданно, полынью, кителе. Негромко заворчав, Войшелк заворочался, вдыхая приятный, смутно знакомый запах, словно стараясь впитать его в себя, запомнить его – щепотка тертого миндаля, чуть приправленная терпким запахом цветущего терновника, и явный, горький, но в то же время пряный запах полыни, оседающий на кончике языка каким-то странным, вяжущим, с привкусом апельсиновой цедры вкусом. Была еще едва ощутимая сладость шиповника, пудрой от булочки мазнувшая по губам, и… маки. Дурманящие маки. Парень открыл глаза, окончательно проснувшись, и вдохнул полной грудью, стараясь впитать каждую нотку, каждую трель этого запаха – он был красивее любой музыки, которой он слышал в жизни, ни одна флейта, не одна скрипка не смогла бы переиграть эту мелодию, составленную, вероятно, самой природой. Войшелк сел, плотнее закутавшись в китель своего командира, украдкой вновь уткнувшись носом в рукав и втянув воздух тонкими ноздрями, и осмотрелся. Мужчины негде не было. Только трава рядом все еще хранила его запах и следы того, что он был здесь, так близко, да китель на плечах приятно грел озябшее тело. Солдат встал, встрепенувшись, словно воробушек, и, отгоняя прочь сонливость, пошел вперед, ведомый ощущением, что тот где-то здесь, неподалеку, только руку протяни. Стебли стегали ноги, оставляя мокрые следы на одежде, а на коже красные, саднящие – трава яростно сопротивлялась вторжению, словно плеть рассекая воздух, пытаясь добраться до нежной, уязвимой для грубого прикосновения кожи под штанами. Капитан стоял на холме. Ветер трепал тонкую черную рубашку, ерошил чуть отросшие серебристые волосы – в походе некогда было думать о внешнем виде, даже в мирные моменты урвать бы лишний кусочек благоговейного сна, расслабив, наконец, затекшие мышцы и ноющее от напряжения тело. Войшелк усмехнулся, глядя на темную фигурку на фоне уже посветлевшего неба, и тоже поднялся на холм, подкравшись, словно охотящаяся большая кошка. Да и было бы слышно его аккуратные шаги, если в ушах выл, захлебываясь собственным свистом, ветер, а взгляд устремлен туда, куда уже сегодня уйдут солдаты? - Держи, командир, - тихий смешок, и Лен вздрагивает, несколько судорожно, испуганно, по уже через мгновение осознает, кто стоит за спиной. – Замерзнешь же. На худые плечи капитана лег его собственный китель, и он улыбнулся, посмотрев на Войшелка как-то особенно приветливо, с некой смешинкой. Под взглядом хотелось вздрогнуть, но отводить глаза не хотелось – остаться бы там, в этих самых голубых глазах. - Спасибо, - тоже со смешком, даже с ухмылкой на усталом лице. – Идем? - Идем, - кивок. Спускались по холму рядом, бок о бок, почти касаясь руками друг друга, но почему-то молча. Все так же тянула трели невидимая птаха, а рассвет уже отзвенел, лишь тонкий, словно стекло, воздух, говорил о его присутствии, - невесомом, как паутинка на ветру. Пахло полынью, маками, чуть шиповником с миндалем и свежим, мягким хлебом, влажноватым сеном с привкусом меда и клевером, на который все еще велись пчелы. Витал в воздухе и запах корицы, слабый, еле слышимый, едва-едва в этой тонкой ниточке проглядывал привкус коньяка, смешанный все с тем же запахом полыни. Новый день – новый бой. Только вместе – не страшно. Даже если этот день - затишье перед зарождающейся бурей.