Переворот

— Привет. Пустишь? — Шура выглядит мрачным, а этот жест, когда он приваливается к косяку плечом — даже угрожающим. Лёва не может понять в чем дело, и потому просто молча отходит в сторону, пуская гостя в свою московскую квартиру. Ася с сыном в Риге, так что он сам себе хозяин и можно ложиться так поздно, как того хочется, без оглядки на режим и требования второй половины. — Есть будешь? — он не оглядываясь идет на кухню, где запекается в духовке мясо, а по рабочему столу разбросаны листья латука и рукколы. Шурик все так же молча плетется следом. Усаживается напротив и принимается пристально рассматривать Лёву, положив на сцепленные пальцы подбородок. Леве от такого взгляда неуютно, но он ничего не говорит по этому поводу, ожидая, что друг сам поделится наболевшим и все объяснит. Он быстро нарезает остатки овощей в глубокую тарелку, а затем заправляет салат соусом. В воздухе витает напряжение: его можно потрогать рукой и сжать в кулаке. В голове роятся мысли — Лёва думает, где мог налажать, и что мог сделать такого, что обиделся даже лучший друг, всегда философски относившийся к любым его выходкам. Проверив мясо, он оборачивается и, прислонившись бедрами к столешнице, рассматривает Шурика. Подмечает усталость и странную загнанность в глазах, скорбно искривленные губы, блики закатного солнца в длинных волосах. Лёве обычно нравится рассматривать лицо Шурика — оно необычное, по своему красивое, а глубокий взгляд всегда завораживает, но сегодня, в эту минуту, ему почему-то неуютно смотреть в знакомые карие глаза. — И когда ты собирался сказать мне? Шура вертит в руках листик салата, выцепленный из тарелки. Его голос холодный, настолько, что хочется поежиться и поскорее нырнуть под одеяло. — Сказать что? Лёве хочется подойти ближе, обнять, раздразнить и урвать несколько поцелуев, от которых бы подгибались колени и горели губы, но друг словно возвел между ними стену, которую нельзя обойти или преодолеть. Она наставляет ледяные шипы и больно отталкивает назад, напоминая желе на ощупь. — Что ты женишься, — Шура наконец-то поднимает глаза, и весь воздух исчезает как по мановению волшебной палочки. Лёва не знает, что сказать. Он беспомощно замирает, теряясь в потоке нахлынувших ощущений. — И почему я узнаю об этом от Макса, а не от тебя. Щелкает таймер духовки — пора доставать мясо. Пора устраивать теплый семейный ужин, вот только Лёва не может теперь с уверенностью утверждать, что у него есть семья. Шура был, есть и будет самым родным для него человеком во всем мире, но сейчас друг кажется смертельно обиженным. Его можно понять. А что-то исправить — почти невозможно. Эта догадка стучит в голове как отбойный молоток, назойливо пульсируя в висках — Шурик пришел сказать, что все кончено. И правда, кто потерпит нечто подобное? Это разве не предательство — вот так, не сказав ничего, решать нечто столь важное, нечто, что повлияет на жизнь обоих? Как будто он — Лёва — все решил за них обоих, решил разорвать многолетнюю связь. Устал? Сдался? Разлюбил? Так думает Шурик? Так ты думаешь? Болезненная отрешенность медленно затапливает все тело, отрезая от реальности. Лёва молчит, ведь сказать нечего. Он старательно накручивает сам себя, не замечая этого, а Шура никак не пытается это пресечь. Лева медленно поворачивается, открывая дверцу духового шкафа и хватаясь за противень голой рукой. Тут же вскакивает, шипя и дуя на обожженную кожу — кажется, ожог не серьезный, но довольно болезненный, и глаза против воли увлажняются. — Шурик, прости, я… Я просто обсуждал это с Асей, прикидывал, спрашивал у нее ее мнение. Я не думал, что она кому-то скажет… Мы ведь так и планировали, разве нет? — он понуро опускает голову, и остаток фразы звучит тихо и невнятно. Лёва боится услышать шаги за спиной, а затем хлопок двери. Он и правда вздрагивает, когда слышит шаги, и когда теплые руки обвивают его талию. — Дурак. Что ты там успел напридумывать себе? — Шурик разворачивает его и строго смотрит в глаза, попутно обхватывая пострадавшую руку своими ладонями и рассматривая покрасневшее место. — Надо под холодную воду. И я вовсе не собираюсь устраивать скандал или делать еще какие-то ужасы, которые наверняка в твоей голове успели стать реальностью. Я просто… — друг запинается, нежно поглаживая красную полоску, — не думал, что это случится так скоро, — заканчивает он тихо, смотря Лёве прямо в глаза. — Я тебе не говорил, что мне нравится, как ты ловко умеешь менять темы? — Лёва издает короткий нервный смешок, нерешительно обнимая Шуру в ответ за шею и шепча: — А я уж думал, все, расстаемся. — Дурак, — они соприкасаются лбами и стоят так какое-то время не двигаясь. — Это мне что, тоже нужно будет жениться? — Шурик принимается нежно перебирать волосы у Левы на затылке, со скрытым удовольствием наблюдая, как тот расслабляется, а из глаз пропадает испуг. — Нежелательно, но, увы, необходимо. Мы ведь так и хотели? Лёва довольно улыбается, притягивает друга ближе, сам усаживаясь на столешницу и скрещивая лодыжки на чужих бедрах. — «Мы» так не хотели — это досадная необходимость, — Шура щекочет губами кожу у Лёвы на шее и под ухом, водит носом и крепко сжимает руками его торс. Он вжимает горячее тело в себя и вжимается сам, прижимается пахом к паху, вдыхает давно знакомый и родной запах. Находит губы, целует, уже давно простив своеволие. Кусает, тянет нежную плоть. Пальцы проворно расстегивают ширинку брюк, скользят под ткань белья, в то время как вторая рука нежно проводит по позвоночнику, под лопатками, массирует шею и чешет за ухом. — И кстати, в следующий раз, когда соберешься поставить наши жизни с ног на голову — предупреждай меня первого. Лёва не отвечает, слишком поглощенный прикосновениями и горячим дыханием Шуры в ложбинке между ключицами. Он сбивчиво дышит, пока ему целуют грудь, перебирает пальцами длинные волосы и думает, что если каждый раз его болтливость будет вознаграждаться чем-то подобным, то он совсем не против.