Вешнее утро

Зимой просыпаться сложно. Пусть Ваня ворчит, у Франциска язык не поворачивается называть весной мокрую и счастливую метель, облизывающую липким снегом, как собака шершавым языком. По крайней мере, пока она за окном. Потому что когда она набрасывается на тебя с радостным подвыванием, валит с ног, заскучавшая и восторженная, покрывает стремительно тающими белыми хлопьями… И в её заискивающем подпевании так ясно слышится звон текущей где-то неподалёку воды, что невозможно не признавать во всём этом пусть ужасно нелепые, но весенние причуды. Но пока она мягко стучится в окна своим чистым и свежевымытым сумраком, ещё можно сохранять иллюзию зимы. Хотя бы в мыслях. Франциск варит кофе, потому что Ваня всё никак не может продрать глаза. Тихо ворчит что-то себе под нос, проезжается рукой по сонной линии бровей, жмурится. Бесшумно, как бабочки, схлопываются веки. Бонфуа остаётся с одной их стороны, Брагинский – с другой. Обоих это, мягко говоря, не устраивает. Не так-то просто вырваться, выкопаться из горы важных дел и посвятить друг другу такое утро. - Надо было спать раньше ложиться, - продирается сквозь зевание помятый Ванин голос. - Раньше – это когда? – хитро усмехается Франциск у плиты. – Раньше – это, мой друг, было абсолютно невозможно. Думаю, если бы я это тебе предложил посреди… хм, процесса, ты бы не обрадовался или даже закричал. Впрочем, ты, конечно, и так кричал… Брагинский почти не краснеет, но затыкается. Бонфуа приходится вслух отметить это, чтобы лицезреть, как эти милые пухлые щёчки алеют, как маков цвет. Смущать Россию – отменное занятие, за которым можно не только утро скоротать, но и весь день. Да и не один. Будь воля Франции, он бы всю жизнь только этим и занимался. За такими мыслями и кофе почти убегает. - И как ты только можешь быть таким бодрым? – подозрительно щурится Ваня, нахохленный и растрёпанный, лохматый и такой уютный, что в сердце теплеет от одного только взгляда. Франциск, правда, не смотрит, но и так знает. Не отвечает – как-то совсем не хочется рушить сонное очарование момента. Почему не засыпает? Привычка. Он привык просыпаться раньше и сбегать из чужих домов, чтобы не доставлять хозяевам лишних хлопот и не давать им поводов для надежды на что-то большее. Глупое, глупое чувство того, что всем будет лучше от его ухода – в том числе, и ему самому. Иногда Франциску кажется, что оно оставляет его только в этом доме, только с этим Ваней. И впервые не хочется совсем никуда бежать. Брагинский – он ведь даже не ждёт ответа. Он просто здесь есть, и от одного этого факта как-то по-нелепому хорошо. Бонфуа протягивает ему кружку с кофе и примащивается рядом на маленьком диванчике, пережившем в этой квартире годы и годы. Изрядно потрёпанный, пожилой, видавший виды, он всё ещё здесь. Приветственно скрипит. Уютно обнимает. Тесный такой, что бёдра соприкасаются. Ваня обхватывает кружку длинными пальцами и морщится. - Горячо. Ставит её на столик почти с неприязнью. Это Россия при всех, в тяжёлые годы будет прямо держаться, через любые испытания с гордо поднятой головой проходить. Дома он – сущий ребёнок, ненавидящий всё, что идёт не по его желанию и не хочет повиноваться единому слову. Температура кофе явно в этот список входит. Франциск, уткнувшийся носом в свою кружку, чувствует, как к его плечу приваливается большая лохматая голова. Невнятное копошение на второй половинке дивана и – почти тут же – сонное сопение. Надо отдать Ване должное – засыпать он умеет в любом положении на любых поверхностях. И даже острое плечо Бонфуа может служить ему подушкой. Спящий Россия выглядит странно и непривычно, почти пугающе. Если точнее – беззащитным. Глядя на эти разгладившиеся морщинки, трепещущие ноздри, Франция каждый раз неожиданно и пронзающе вспоминает, что старше его на несколько веков, как минимум. Во сне Брагинский кажется чуть ли не моложе Америки. Весь такой мягкий, тёплый. Никаких горьких усмешек, насмешливых ухмылок, дежурных улыбочек. Только покой на этом вытканном метелями зимы бледном лице. Можно любоваться долго, если не бесконечно. Можно и описывать очень пространно, только Франциск не хочет совсем. Он умеет говорить о любви часами, блистать банальными фразами, прищёлкивать затёртыми оборотами, как каблучками, но с одним только условием – это чувство должно быть поддельным. Настоящей любви не нужна эта мишура из слов, все кружева и розы из ленточек совершенно ни к чему, даже не идут. Любовь – это действия и ощущения. Щемящее в груди, когда смотришь на дрожащие веки с лунными лучиками ресниц. Поиск взглядом покрывала. Нежное перебирание волос. Любовь – то, что ты выпаливаешь случайно, выплёвываешь в лицо с потоком ругательств и спешно прикрываешь рот, пытаясь не дать всей остальной правде вывалиться наружу. Любовь - это песня в твоём сердце без начала и без конца. И ощущение, что всё рушится, когда ты отводишь взгляд от этого лица. Поддавшись внезапному порыву, Бонфуа наклоняется ниже и впевает слова в лес волос, переплетает строчки и серебристые пряди. - И больше нет никаких дел, У меня больше нет никаких дел, У меня больше нет никаких дел, Я храню твою тень. На идеальном русском, естественно. За два века можно всему на свете научиться. И весь этот смысл, все эти чувства, выпорхнувшие из груди, вьют гнёзда в лохматостях мягких волос. Франциск зарывается носом и вдыхает тёплые запахи всем своим существом, мечтая никогда не переставать. Затем – отстраняется. Ставит-таки кружку, всё ещё полную кофе, на столик. Залезает рукой в карман кофты и с тихими ругательствами копошится там несколько минут. В результате нелёгкой борьбы с предметом одежды в руке Бонфуа оказывается телефон. Франция набирает выученный – о ужас! – за столько лет номер и со вздохом страдальца нажимает на вызов. Начинается самая сложная часть утра. - Герой на проводе! – вещает трубка с таким жизнерадостными криком, что даже Ваня начинает ворочаться, и Франциск спешит погладить его по голове, усыпляя. Воркует эмоциональным шёпотом. - Тише-тише, mon cher, я и так прекрасно тебя слышу. - Франц, ты что ли? – всё так же громко удивляется Джонс. – Ты где? Мы тебя и чёртова комми уже минут десять ждём! Погоди, включу громкую связь, чтобы все слышали! Из трубки раздаётся громкий шорох. Бонфуа устало прикладывает ладонь ко лбу, радуясь, что никто его сейчас увидеть не может, и потому никаких последствий столь раздражённому жесту не предвидится. Чего, если честно, не скажешь о его дальнейших словах. - Мы с Ваней не придём. Буквально слышно, какая с другой стороны воцаряется тишина. Аж смеяться хочется. - Вы? С Ваней? Погоди, Франц, ты что, с Брагинским сейчас? Он тебя захватил и заставляет отказаться от общения с нами? Герой уже летит на помощь! - Он спит, Альфред. И я собираюсь заняться тем же. У нас была долгая и бессонная ночь. Мы устали. Так что прошу вас провести собрание без нас сегодня. Всего хорошего. До свидания. Франциск нажимает на отбой, не дожидаясь какой-либо реакции. Он и так может представить выражения лиц присутствовавших при разговоре стран. Специально старался, делал ударение на каждом «мы» и «нас». Хотя бы сегодня. Потому что, как это ни печально, на самом деле он часто отворачивается, когда России нужна его поддержка, хоть один тёплый взгляд. Часто остаётся с ними, с европейцами, игнорируя то, что красноречиво и обиженно швыряют ему в спину эти аметистовые выражения глубоких глаз. Часто делает всё не так – это его отличительная черта, он умеет иногда всё портить, но всё равно обязательно всё чинит. Старается, как может. И сейчас, когда он смотрит в это безмятежное лицо, ему почти радостно всё сломать, что лежит между ним и его полусмятыми чувствами. И не чинить никогда-никогда. Сонно ворочается с боку Ваня. - Ты кому звонил? - Америке. Сказал, что мы не придём. - Мы? – приподнимается Брагинский и силится разлепить глаза, только не получается. – Прямо так и сказал? Слухи же пойдут. Мне ничего, а тебе там ещё жить, - усмехается, не раскрывая век, по-уютному до невозможности. - Разберусь, - с затаённой горечью хмыкает Бонфуа и проводит ладонью по спутанным волосам. – Спи лучше, не беспокойся. Ваня слушается. Он немножечко вертится, сжимается в калачик и пристраивает тяжёлую лохматую голову на коленях Франции. Засыпает. Доверчивый и родной. Хоть когда-то хоть кому-то хочется верить, что все проблемы уладят за него, а ему и беспокоиться нечего. Франциску становится почти ощутимо больно при мысли, что таких вот тёплых утренних посиделок в его жизни почти и нет. Репутация, имидж, тесные отношения с европейскими державами… Но сегодня пусть всё подождёт. И со слухами Бонфуа как-нибудь совладает, и с последствиями своих резких и прямолинейных высказываний разберётся. Он всё может, или ему так кажется, когда он сидит на этом диванчике, зарываясь пальцами в серебристые волосы, а окно мокрым снегом облизывает весенняя метель.