Спальный район

...Он провел рукой по саднящей скуле, ощущая шершавую, содранную кожу и сочащуюся через слой мази лимфу; нижняя губа, изнутри пережившая столкновение с зубами, гудела и начала опухать, а разбитая верхняя до сих пор редко и мелко кровила. А, может, это капало из ноздрей. А, может, и губа. Черт знает. Нейман сидел в гостиной на низком табурете, скрестив ноги и уцепившись руками за край сидушки, и постоянно пытался то слизать корочку запекшейся крови, то подцепить кусочек кожи со внутренней стороны губы, то стереть с щеки мазь. После очередной попытки убрать резко пахнущую субстанцию со своей кожи он ощутимо получил по рукам и едва не рухнул от неожиданности, пошатнувшись. - Будешь трогать свое лицо грязными, между прочим, руками, - в глазах испанца был нечитаемый гнев и раздражение, и Мэтт почувствовал себя нашкодившим мальчишкой, - Я тебе измажу все по плечи этой мазью. А она плохо смывается и пахнет не шибко круто. - Я заметил. И Тимоти хмыкнул, явно довольный таким ответом; американец, кажется, несколько приуныл и сгорбился, насупившись. Жутко хотелось умыться и стереть с лица все, в том числе и корочку с верхней губы, но это не представлялось возможным. Хольт пусть и не смотрел все время на него, но находился поблизости, то и дело мелькая где-то: тут за спиной пробежал, там около плеча пронесся, задев, чуть не выронив телефон или пачку с бинтами, а потом прям перед лицом, на секунду затормозив, задумавшись, но вскоре вновь сорвался с места. И откуда столько энергии ночью. Испанец не убирал из рук телефон, то сбрасывая, то снова набирая кого-то. В принципе, Мэтт знал, с кем парень разговаривает (Тима как-то при разговоре назвал имя собеседника - собеседницы, вообще-то, которой, разумеется, оказалась Иветт), поэтому не сильно волновался. В тот момент, когда мельтешащий перед глазами парниша все же ушел из комнаты, перебравшись на балкон, Нейман решительно встал, намереваясь пойти в ванную комнату, но, подойдя к балконной двери, остановился. Звукоизоляция - ни о чем, все было слышно, а подслушивать вообще-то очень и очень плохо. Но слишком интересно. - Да, да, я все помню. Хлоргексидин нашел, конечно же, у меня его вместо чая на завтрак пить можно. Ну или мыться им. Серьезно, целая полка в этих баночках. Нет, не сильно отделали, просто взяли количеством и неожиданностью, но он молодец, - последние слова испанец сказал с отчетливым вздохом и гораздо тише, словно стесняясь. Нейман усмехнулся и привалился плечом к стене, больше не скрывая своего присутствия. Но еще не был обнаружен, - Слушай, серьезно, я на нервах. Нет, ты что, ни секунды не переживал, ты о чем?! Ив, вруби мозг. Нет, не шарманку свою, а мозг. И вообще... Тима поднял голову, видимо, решив посмотреть что там и как с раненно-избитым, но на прежнем месте не нашел. Зато нашел его еще ближе, в двух метрах от себя, за дверью. - Он тот еще мудак. Стоит и подслушивает, даже не пытаясь сделать вид, что ему все равно. Надо было оставить его подыхать там. Авось бы и добили. И хмыкает, раздраженно и громко, если не надменно. Иветт, кажется, смеется, потому как Тимоти морщится и шипит на нее, а на лбу у него вздувается вена. Он выходит с балкона, продолжая прижимать к уху телефон - до Неймана доносятся приглушенные и неразборчивые обрывки, - и резко толкает дверь, за которой стоит Мэтт, задумчивый и внимательный, пытающийся услышать хоть что-нибудь. Дверь прилетает ему в лоб с подозрительно громким звуком, смачно задевает только переставший кровоточить нос и лениво отлетает от него, почти закрывшись. - Ох, блять, блять, боже, прости! - телефон летит на пол, до ушей оглушенного американца доносится ее вопросительный тон, а сам он хватается руками за лицо, ошалев от происходящего. Во рту опять вязкая кровь, она же стекает по подбородку на оголенную грудь, пачкает шею и пальцы, а на лбу без сомнений будет знатный синяк. И под глаза, скорее всего, поползет, освежит только ушедшие синяки от недосыпа. Замечательно. У Хольта, щеки которого пунцово-красные от смущения и неловкости, мелко дрожат руки, когда он хватает замешкавшегося Неймана за плечи, усаживает обратно на табурет и запихивает ему в ноздри скрученные валики ваты, другой рукой пытаясь стереть кровь с шеи и груди, постоянно что-то роняя. - Бля, ну, - голос Мэтта приглушенный и гнусавый, потому что нос, вообще-то, заткнут, - Не торопись, все нормально. Но, пораскинув мозгами, добавляет: - Ну, относительно нормально. Хольт глубоко вздыхает, вцепляется в чужие плечи, стирает большим пальцем каплю крови и смотрит в потолок, пытаясь унять дергающуюся бровь: все было хуево. Очень и очень хуево, господи. Он разбил Нейману нос и набил на лбу шишак только потому, что тот подслушивал, а ведь в разговоре ничего важного не было. Стоит стать менее нервным и, возможно, начать относиться к этому человеку попроще, все же... Волосы на затылке встают дыбом, когда он ощущает на своей заднице чужие руки, медленно, но тотально уверенно ползущие вверх, под майку. - Руки. Убери, - цедит сквозь зубы Тимоти, уперевшись взглядом в противоположную стену, намеренно избегая неймановского взгляда. Однако, он жопой чувствует - вот этой, которую лапают, - что Мэтт сейчас нагловато улыбается и пытается поймать его взгляд, - Даже не трогай меня, когда ты бухой. - Я практически трезвый, чтоб ты знал. Сутенер хочет состроить серьезное лицо, но не может, только сводит брови вместе. Лучше бы улыбку с лица свел, блядь. - Нет. Ты недалеко от состояния "в говнище". - Очень далек. Я больше трезв, чем пьян. - Ты больше мудак, чем трезв. Руки, блять, убери, - и отходит, вырываясь из недообъятий, тянет за собой Неймана, который вновь едва не падает. И опять выглядит обиженным. Последующие двадцать минут проходят в тишине. ...Первым голос подает хозяин квартиры: Тимоти, замотав Нейману разодранную стеклом ладонь бинтом и убрав аптечку, еще какое-то время, казалось бы, бесцельно блуждал по своей квартире, пропав на пару минут, а потом появился из ниоткуда, даже немного испугав задремавшего на все том же табурете Мэтта. Тот дернулся, обернувшись на голос, и замычал, закрыв глаза. Голова раскалывалась неимоверно. В руках испанец держал две таблетки и стакан воды и казался сейчас самым святым человеком в мире. Хотелось отмолить перед ним все свои грехи, извиниться за приставания и грубость, расцеловать ладони и, если выйдет, лицо. Ну, а дальше как пойдет. В руках испанец держал таблетки от чертовой головной боли. - Держи, страдалец, - он, вроде как, немного подтаял и точно успокоился, поэтому в голосе не было прежнего раздражения, только накатившая усталость. Точно, у него же была сегодня ночная смена в клинике, а потом тренировка сразу же... На секунду Нейману стало неловко, он вдруг захотел что-то сказать, но не придумал что. Его фантазии хватило только на сдержанный кивок а-ля спасибо и на опущенный в пол взгляд. Даже от воды стало лучше, господи. - Мне пора домой, уже поздно. Меня ждут. - Ты один живешь, никто тебя не ждет. А кот твой до сих пор у нас в клинике, им даже не пытайся оправдываться, не выйдет. - У меня, может, кто-то появился, - Нейман удивленно вскинул брови, пораженный такой уверенностью. Нет, он был не против остаться, даже наоборот, просто...просто вот так. - Поэтому ты преследуешь меня уже около месяца? Хольт вздохнул и обернулся, слабо улыбнувшись, но лицо его все равно выражало вселенскую усталость. Он выглядел вымученным и просто заебанным, пусть и не теряющим своей привычной насмешливости. А улыбка, кажется, была даже немного теплой. Американец тряхнул головой и тихо засмеялся, закрыв глаза. Он тоже как-то нежданно-негаданно почувствовал прилив жуткой усталости и сонливости. Даже зевнул. - Подловил, сученок. Твоя правда. Знал бы он, как эти слова, если не грели душу, то несколько...успокаивали. Янко вздохнул, понимая, что его оборона потихоньку рушится. Пора сворачиваться. - Останешься у меня. Постелю тебе на диване, - он кивнул на неразобранный диван около стены, в паре метров от самого Мэтта, - А утром вали на все четыре стороны. Но в больницу все равно сгоняй. У тебя может быть сотрясение. - Волнуешься за меня? - За Настю. Что она будет делать без тебя? Да и все девочки. Да и нам - потеря постоянного дохода. Кошмар, сколько от твоей смерти проблем будет, - Тимоти закатил глаза и вышел из комнаты, направляясь в свою спальню - белье само себя не принесет. - Ауч, вот сейчас было обидно! И ни капли не волнуешься за меня? Испанец, вернувшись, смерил его строгим взглядом, опять закатил глаза и пихнул в руки подушку. - А вот такого я не говорил, - и фыркнул - точно смущенно! - отвернувшись, принимаясь разбирать диван, на котором Нейману вскоре придется коротать ночь. Одному, одинокому, грустному и раненному. Кошмар! - Я и сам могу ра... - Ты можешь помолчать. Он точно волновался. Квартира у испанца была в пару раз меньше, чем лофт Мэтта, но при этом в пару десятков раз уютнее. Она выглядела обжитой и такой...домашней, как и должна выглядеть каартира. Сутенер бросает долгий взгляд на Хольта, что-то насвистывающего под нос, - как выглядит и сам хозяин квартиры. Он, пусть и бесконечно нервный, вечно куда-то спешащий, что-то делающий и незатыкаемо пиздливый, все равно был очень домашним, уютным, даже ламповым. И Нейман, сам того не замечая, привыкал к этому, чувствовал себя радом с Тимоти спокойно, кажется, на своем месте. Это было не сильно правильно, безумно непривычно и не в его духе, но как-то, наверное, слишком хорошо. - Не вздыхай, никого не хороним. Тимоти треплет его по волосам, улыбается уголком губ, потом - качает головой и забирает из рук подушку, кидая ее на уже разобранный диван. Надолго же он залип в своих мыслях. - Ложись, уже третий час ночи. День был не из легких, - Мэтт кивает и понимает, что действительно хочет спать, зевает, трет слезящиеся глаза и медленно встает, дабы не тревожить голову. Хольт неотрывно смотрит на него, хмурясь, даже тогда, когда сутенер начинает раздеваться. И отводит взгляд он только тогда, когда тот ложится, откидываясь на подушки, сразу же прикрывая глаза. Выглядит Нейман бледнее обычного, с хаотично разбросанными наливающимися синяками и чуть разбитым лицом. В этом что-то есть. Тима улыбается - не так, как до этого, уголками губ, а широко, пусть и сонно, до появления ямочек; Нейман видит это приоткрытым глазом и улыбается в ответ, не обращая внимания на болящую губу. Даже две. - Доброй ночи. Спасибо тебе. Щелкает выключатель, комната погружается в темноту. Испанец разворачивается и уходит, но буквально через пару секунд останавливается и отвечает, не поворачиваясь лицом. - Не за что. Я был рад помочь. И тебе доброй, Мэтт. Это первый раз, когда он называет его по имени, а не "мистер Нейман" или "мудак". Сон не шел, несмотря на реальную усталость и желание спать, куда-то убежавшее. Нет, вообще-то нет, спать хотелось, но как-то не моглось. Если можно так сказать, конечно. Нейман лежал на спине, уткнувшись взглядом в потолок, в уголках которого копились возрастные морщины-трещины: каартира явно была не новой, а капитальный ремонт делали в последний раз, наверное, в прошлом веке. В этой комнате бывали часто, это заметно - кое-где разбросаны книги, телевизор не пыльный, пульт перемотан скотчем и облеплен тупыми наклейками, в углу стоит кресло-мешок, а цветы на столе и подоконнике цветут и действительно пахнут, забив на то, что сейчас зима. Тепло батареи согревает их, да и, видимо, должный уход дает о себе знать. Вот оно, значит, как. Около кресла Мэтт замечает большой лежак для собаки, который занимает приличную часть угла. У Хольта есть собака? Или все же была? И тут Нейману становится дико стыдно. Он ничего о нем не знает. И даже не пытался узнать. Только то, что интересовало его самого, что-то типа "есть ли у тебя кто-то" и "какое вино ты любишь". Ну, не шибко удивительно, что испанец так нехотя подпускает его, если не брать в счет тот случай в клубе, который ему еще явно не простили. Он закрывает лицо руками и издает тихий непонятный звук, среднее между мычанием и воем, потому что все плохо. Но все становилось лучше. Сегодня, например, это было заметно. Тимоти не ненавидит его, да и сам Тимоти не бесит Мэтта. Это большое достижение в очень глупой цели, очертания которой медленно терялись, и Нейман действительно забыл о том, что хотел сначала. Кажется, он хотел только извиниться и уладить это максимально неловкое недоразумение, когда узнал, что это не шлюха, а новый танцор в клубе. Или нет? Ох, черт, это слишком сложно. От мыслей его отвлекает почти неслышимый голос, доносящийся из спальни Хольта, перетекающий в просто неприметный звук. Как-будто кто-то очень нервно и быстро шепчет, да еще и ворочается. Хотя, почему как-будто. Так и было. Американец встает и, стараясь как можно тише, идет в другую комнату, к источнику шума - к хозяину квартиры. И застает он его уже сидящего в постели, трущего лицо двумя руками, сгорбленного и угнетенного. На прикроватной тумбе тускло горела лава-лампа, все равно освещая комнату; Тимоти взглянул на него, и свет лампы отбросил на его скулы тень, заостряя черты лица, выделяя несколько запавшие от явного недосыпа глаза и глубокие, темные синяки. Испанец скривил рот, нахмурился и одним взглядом спросил: "что ты, блять, тут забыл?", еще не до конца проснувшись. - Кошмар? - Хуешмар. Чего тебе не спится, а? - голос не сочился ядом или злобой, только какой-то обреченностью и усталостью. Янко медленно моргнул, стряхивая остатки дурного сна, и выпрямился, не сводя взгляда с ночного гостя. Перед глазами стояла бесячая мутная пелена. - Тимоти, я серьезно спросил. - А я серьезно ответил. И отвел взгляд в сторону, уставившись в окно, за которым горели огни квартир соседнего дома. Район у них тихий, не зря же спальный, поэтому шум спать не мешал. А вот собственная голова - очень мешала. И на утро он пожалеет об этом, но он кивает, подтверждая догадку Неймана. Чертов Холмс. - И можешь звать меня Тима. Это короче и удобнее. - Хорошо. Ты позволишь? - Мэтт указывает только взглядом на постель, а Ян не сразу понимает о чем он. Поворачивается, смешно кривит брови, поджимает губы и думает. Потом его озаряет: это заметно по резкой смене выражения лица, с растерянного на хмурое. - Ты охуел? - Я обещаю, что не буду тебя трогать. - Чего?... Шутишь? Однако, на лице Неймана нет и капли насмешки, он выглядит...действительно серьезным. Стоит в дверном проеме, привалившись плечом на косяк, и смотрим Хольту прямо в глаза. Тот снова теряется. Открывает и закрывает рот, как выкинутая на берег рыба, и смотрит куда-то в ноги сутенера, не зная, что ответить. - Я не шучу. Я не буду тебя трогать, если ты сам того не захочешь. Тима думает с полминуты. И рассеянно кивает, перетерпев внутреннюю борьбу всех "за" и "против", двигается, освобождая место, и следит за тем, как укладывается американец. Нейман поворачивается к нему спиной и сразу затихает; его дыхание выравнивается, становится глубоким и медленным. Он кажется действительно заснул. Янко лежит на боку и смотрит Мэтту в спину, желая, кажется, прожечь в ней дыру. Он говорил серьезно. Он его не трогает, не лезет, а просто лежит и молчит. И все. Это слишком странно. - Мэтт, - Тима негромко зовет его по имени, и тот сразу откликается тихим мычанием: не спит все же, - Повернись. Сутенер слушается, поворачивается лицом к хозяину квартиры, смотрит, прикрыв глаза, сонно и вопросительно. Ему интересно, но он почти спит. Сон не сходит даже тогда, когда Хольт придвигается ближе и утыкается носом в плечо, щекоча кожу дыханием. - Обними меня. Помнит про "не буду трогать, если только сам не попросишь". Мэтт усмехается и сам двигается ближе, обхватывает руками за пояс, тянет к себе, прижимается ладонями к горячей спине. Тима - ходячая печка испанского производства, а он вечно мерзнет, поэтому сейчас было слишком хорошо. Из-за его тепла клонило в сон, мысли как-то сами по себе уходили на задний план, а глаза послушно закрывались. Янко лежал и молчал, прислушиваясь к ощущениям. Он чувствовал на своей коже чужие руки и бинты, чувствовал рядом чужеродное тепло, и это было жутковато. Но задуматься толком он об этом не успел. Он уснул, впитывая в себя чужое присутствие и нитки бинтов, и это была одна из тех редких ночей, когда кошмары оставались за порогом его небольшой квартирки на предпоследнем этаже.