Ирисовая песня

*** Никто во всем Сангвинэме не знал о его маленькой слабости. Кроме Рене, разумеется. Тот - знал все о Лакусе Уэльде. О его привычках, привязанностях; о том, что Лакус любит, что ненавидит; о чем мечтал, чего хотел, к чему стремился. Последнее в прошедшем времени - ибо у вампиров априори не может быть ни мечтаний, ни каких-либо особых желаний. Да и стремлений-то - только те, что навязали прародители. Не очень много, если вдуматься, у них есть в жизни радостей. Гораздо меньше, чем у обычных смертных. Вампиры гонят такие крамольные мысли прочь, но ведь самого себя не прогонишь. Наслаждайся собой вечно; это очень долго. Так долго, что через несколько столетий уже становится абсолютно все равно - жизнь или смерть, лишь бы серость жизни стала чуть-чуть ярче. У вампиров есть только один цвет, которым они могут раскрасить унылое существование - алый. Цвет крови. У вампиров просто больше ничего нет - только жажда крови. Так вот, маленькая слабость Лакуса... Никто, глядя на него, не смог бы догадаться о ней, за исключением Рене, который разделил с ним горьковатый привкус вечности. У Лакуса был странный голос. Вроде бы красивый, но резковатый, с хрипотцой, а когда он кричал - и вовсе скрипучий. Не очень, короче говоря. Кто бы мог подумать, что таким голосом Лакус мог петь так, что мертвые сердца вампиров безжалостно рвала на части неясная тоска? Об этом знали только Рене, Ферид Батори и Крул Цепеш. Только они слышали его песни и знали, что он их поет. Остальные... Даже если и слышали краем уха странную песню, отчаянно возносящуюся к сводам подземного города, то вряд ли связали с Лакусом Уэльдтом, штатным психом Сангвинэма. Пел Лакус довольно редко - раз в полгода. Но зато пел много, срывая связки до кровавого кашля. Уходил из казарм, никому не сказав ни слова - зачем? Рене поймет, остальные ему не интересны. Возвращался спустя сутки, устало и слабо улыбаясь, чуть пошатываясь. И сразу заваливался спать, начхав на всех и вся. Так было нужно. Лакусу, которые без таких вот "срывов" просто обратился бы в безумного демона, разрушающего все на своем пути. Рене, который словно заряжался энергией, дабы просуществовать еще немного. Фериду... Зачем - не известно. Но факт - каждый раз, когда Лакус устраивался на краю обрыва, с которого открывался шикарный вид на город вампиров, когда начинал петь - тихо, потом громче, срываясь на крик или, скорее, на то, что люди называли скриммом - позади тенью возникал Ферид, на удивление неулыбчивый. Порой - Рене отваживался прийти, постоять часок-другой, глотнуть отчаянной тоски и непонятного стремления, будто в никуда. Лакус никогда не говорил, что чувствует их присутствие. Что в такие моменты может почувствовать каждого в Сангвинэме. Он просто не обращал внимания и пел. Кричал, плакал, стонал. Жаловался, ругался, просил, посылал к черту. Любил, ненавидел, умирал; жил. И уходя, старался сохранить в душе тот подъем, что ощущал после такого взрыва эмоций. Чтобы продолжать существование, как лишенного цели в жизни вампира. Однажды Ферид привел к ним в казармы мальчика - неполноценного вампира, Хакуя Микаэлу. И сообщил с очаровательной улыбочкой, что отныне этот мальчик - их товарищ. "Обучите, натренируйте, как бойца," - сказал Батори. Рене и Лакус переглянулись, но спорить не стали. Так ритуал был нарушен. Лакус не пел ни через полгода, ни через год, ни через два. Он словно забыл, что умеет петь, что пел раньше. Все просто. Голубые яростные глаза ребенка заставляли его переживать целый букет ярких эмоций, вызывая широкую улыбку. Микаэла злился, ненавидел, грубил, хамил, очень неохотно подчинялся. И заражал своей тягой к жизни. Лакус не хотел петь, потому что в его жизни появились краски благодаря Микаэле. Почему же спустя четыре года Уэльдт медленно поднимается на свой обрыв? Осознание своих чувств заставляет сердце неприятно сжиматься. Голубые небесные глаза больше не заставляют жизнь играть яркими солнечными красками - они окрашивают все в траурный черный. Если бы Мика был чуть-чуть внимательнее, он бы обратил внимание, что улыбка Лакуса стала натянутой, а взгляд - пустым. "Приставучий кровосос", который заставлял Хакую скрежетать клыками от бессильной злости - слишком мало сил, чтобы поставить наглеца на место! - спрятал за фальшивой ухмылкой свою боль. И в весело-издевательском смехе звучат отзвуки рыданий, непролившихся слез. Вампиры не умеют плакать. Лакус плачет без слез, одним лишь голосом выдавая свои страдания. Ферид смотрит серьезно, ни тени улыбки на тонких губах. Он этого опасался. Привязанность, возможно, даже любовь. Вампиров так редко посещает это чувство, из-за чего они бессильны перед его чарами. Ладно, если она взаимна - тогда вампир становится сильнее, алые глаза светятся от счастья. Если возлюбленный вампира равнодушен к нему - никто не мешает завоевывать его благосклонность, а в последствии - любовь. Но что же делать, если любимые глаза смотрят с ненавистью и презрением? Мертвое сердце истекает черной кровью, проклятая душа воет, ее раздирают когти чужой ненависти, а холодный смех одиночества убивает надежду и замораживает крылья. Лакус поет, то вскидывая руки к ушам, зажимая их, чтобы не слышать, как плачет его душа, то вытягивает их вперед, будто призывая кого-то в свои объятия. Батори закрывает глаза. Это проклятие всех вампиров. Слишком остро чувствовать. Слишком. Словно за бессмертное тело они платят обнаженной и излишне чувствительной душой. Они прячут ранимые сердца под броней равнодушия, но порой находится тот, кто проникает под эту броню, заставляя чувствовать. Броня Лакуса была очень крепка, но ясные голубые глаза разбили ее на осколки. И теперь кровожадный вампир, самый безумный из Детей Тьмы, готов протянуть белокурому Серафиму свое замерзшее сердце. Ненужное. Отвергнутый, плачет, стоя у края. Теряю... Успех, что я создал. Мне не обязательно выживать. Теряю... Ты мне лжешь. Теряю... Доверившись суду, Мне не обязательно все признавать. Теряю... Смеясь, я лгу тебе. Кнутом по обнаженной спине. Кнутом по обнаженной душе. Яростно и дико - такова истинная натура вампира. Последняя строчка - такова жизнь Лакуса. Смеясь непослушными губами, он притворяется веселым и беззаботным. Лжет. Лишь бы никто не понял, не распознал боли в глубине кровавых омутов глаз. Краем глаза Ферид заметил блондинистую макушку. Сам пришел или кто привел? Услышал песню или почувствовал боль? Это уже неважно. *** Мика раздраженно фыркнул, проводив взглядом Лакуса. Чертов упырь, когда же он оставит его в покое! Все лезет и лезет; лыбится, тянется с какими-то непонятными намерениями. Ненавистная тварь. Впрочем, в Сангвинэме других для него не было. Но Лакус особенно его бесил, потому что не оставлял попыток сблизиться с ним. Даже Ферид и Крул, хоть и общаются с ним, но в душу не лезут, а этот... Неполноценный вампир ударил стену кулаком. К счастью, сегодня Лакус больше его не доставал. Он вообще в казармах не появлялся. И, что самое странное, все делали вид, что это в порядке вещей. Нет, не то, чтобы Мика переживал, вовсе нет. Просто обычно Уэльдт крутился рядом, доставал его или нарывался на драку с кем-то, тормошил Рене (вот чьей выдержке и глобальному пофигизму Микаэла порой завидовал не по-детски). А сейчас его нет - и всем хорошо. Никого это не волнует. - Странно, что Уэльдта нет, - сухо обронил Мика, скосив глаза на сидящего в кресле Рене. Симм и не подумал оторваться от книжки, которую читал. - Такое бывает. Он уходит в отдаленные районы Сангвинэма, чтобы побыть одному и обрести душевное равновесие, - наконец ответил Рене. - Равновесие? У него-то? - фыркнул Мика. - Лакус давно стал бы демоном, если бы не эти его прогулки, - заметил вампир. - Вообще-то, раньше он стабильно раз в год так... гулял. Но после того, как ты к нам присоединился, Лакус уже несколько лет без этого обходится. Но, видимо, сегодня он уже не может сдерживаться. - И что он делает на своих прогулках? - спросил Шиндо. - Хочешь узнать - поищи его сам. - Что?! - Иди на северо-запад. Только не вздумай его беспокоить, пока он не закончит. - Да будто бы мне хочется идти за этим придурком! - раздраженно фыркнул Мика и вышел из библиотеки. Рене проводил его тяжелым взглядом. Лакус будет злиться на него за это. Но он больше не может видеть, как смотрит в спину голубоглазому вампиру его друг. Как дрожат губы, а в глазах возникает тень безумного отчаяния. Он просто не хочет потерять того, кто согласился разделить с ним участь проклятого стража Ночи. Мика стоял у подножия уступа, на вершине которого стоял и пел Лакус. Он услышал песню и, заинтересовавшись, пошел на нее. И увидел Лакуса Уэльдта, поющего столь отчаянно, словно в последний раз, словно душа его вот-вот будет разорвана в клочья. Кто бы мог подумать... Разве он мог раньше предположить, что можно петь так?.. Я режу ногу осколком зеркала, Причина этой раны... Любовь... Нежно, чуть задыхаясь от чувств. Разве вампиры могут любить? Микаэла уверен, что нет. Саббат!.. Почему ты, как и тогда, Приносишь грехи и страдания? Саббат!.. Почему ты, как и тогда, Убиваешь мечту? Суди же меня, Саббат!.. За что? За убийство невинных? Или за то, что предал свою душу? За то, что стал бессмертным? За то, что став кровожадным монстром, не утратил способности чувствовать? Теряю... В исчезнувших воспоминаниях нет звезд. Теряю... Разве в желанной тишине есть смысл у "тошноты"? Теряю... Я не хочу переживать о твоих словах. Теряю... Ты врешь. Безответное чувство, оно так беспомощно и бесполезно. Но оно так хочет жить вопреки всему. И лишь черные тюльпаны опадают на полях его умирающей души под небом цвета ржавчины. Ей не обязательно цвести прекрасным алым цветом любви. Для его души могут существовать лишь цвета безудержного безумия. Стоя на пентаграмме, я предлагаю свое тело. Теперь мы можем друг друга коснуться... Любовь... К чьей тьме ты взываешь из-под земли? Кого должна достигнуть твоя песнь в этом мертвом царстве? Кого ты ищешь, роняя красные слезы? Саббат!.. Почему ты, как и тогда, Тоскуешь по мне, роняя слезы? Саббат!.. Почему ты, как и тогда, Прячешь свою тень? Обмани же меня, Саббат! ...Я так хочу верить в иллюзию! Ты меня ненавидишь, презираешь, желаешь смерти, но я хочу верить, что мы связаны, что однажды я увижу тепло в твоих чудесных глазах. Это невозможно, я знаю. Но я так хочу верить... Так обмани же меня, любимый. Хоть и тоскуешь ты вовсе не по мне... Теряю... Теряю... Что это за клятва, именуемая вечностью? Теряю... Теряю... Ты мне лжешь. Я ненавижу свой благословенный дар. Я так хочу принять, наконец, смерть от твоих рук. Почему ты до сих пор меня не убил? Лжец. Саббат!.. Почему ты, как и тогда, Принимаешь мое эго? Саббат!.. Почему ты, как и тогда, Сгущаешь тьму? Саббат!.. Почему ты, как и тогда, Разрываешь карту к будущему? Саббат!.. Почему ты, как и тогда, Ранишь меня? Люби же меня, Саббат. Это все ложь. Моя песня - лжива. И небесная лазурь для меня навеки окрашена в цвет ненависти. Моя просьба - "Люби меня", на самом деле значит - "Прекрати меня ненавидеть!" Микаэла смог вздохнуть только тогда, когда затих последний отзвук песни Лакуса. Что... Что это было? Этот... вампир... О чем он пел? Почему каждое слово, каждая нота так болезненно сладко ласкали его душу? Задыхаясь, он взбежал наверх. Лакус сидел, обняв колени, и смотрел на Сангвинэм. Губы бездумно шевелились, словно повторяя спетые слова. - Лакус... - позвал его Мика. И запнулся. Что сказать? И почему же теперь у него язык не поворачивается назвать его кровососом?.. - Мика? - обернулся к нему Уэльдт. - Что ты здесь делаешь? Рене подослал? - нахмурился он. - Убью его за это. - Слушай, ты... - снова заминка. Лакус едва заметно усмехнулся. - Хочешь, я спою тебе еще? - предложил он весело, вскакивая на ноги. Опасно качнулся на краю, раскинув руки. Будто хотел обнять весь Сангвинэм. - Почему? - внезапно спросил Мика. - Потому что я тебя люблю, - просто ответил Лакус, опустив руки. Вздохнул, бросил короткий непонятный взгляд через плечо на блондина. - Так ты не хочешь слушать мои песни?.. - тихо спросил Лакус. Микаэла не мог ничего внятно ответить. Он смотрел на вампира широко открытыми глазами. И просто не мог осознать... - Не хочешь? - расстроенно повторил Уэльдт. - Хорошо, - тусклым голосом сказал он, отвернувшись. - Я сейчас пойду в казармы. Я не буду... - Пой. Выдох на грани слышимости. - Спой мне... еще. Пожалуйста. Лакус. Кровавые глаза распахнулись шире. На губах робко расцвела улыбка. Может быть, он все же нужен? Может, это не совсем иллюзия и самообман? Тогда он будет петь хоть сутки напролет. Ради этой призрачной надежды, которая царапает его душу прозрачными когтями. Ради взгляда теплых небесных глаз, который согревает, словно забытое солнце. Лакус глубоко вздохнул. Песня вновь расцвела под сводами подземного города темно-синим ирисом...