No need to say goodbye

Кто хоть день правил Нарнией, тот навсегда — король или королева. Мы вернулись из Нарнии несколько месяцев назад, а кажется — целую вечность. Время здесь идёт совсем не так — дни долгие, скучные, уже до смерти надоевшие. А там, в нашей прекрасной стране, они бежали, как лесные олени, не заметишь — за охотами, пирами, битвами, приключениями. Что может быть необычного в Лондоне? Ничего. Скука. Серый, блёклый цвет. Трудно вставать с постели, зная, что впереди нудный и скучный день, но ещё хуже — знать, что проживешь этот день, с утра до вечера задавая вопрос тому, кто тебя не услышит. Его здесь нет. Великого Льва с золотой гривой и мудрыми глазами. Он в Нарнии, а мы безнадежно застряли тут. Но мы ведь нужны там, Аслан! Когда ты вернешь нас обратно? Ты должен... Дни тянутся и тянутся, и нет им конца. И только месяцы спустя я понял — Аслан ничего не должен. И возвращать нас обратно в Нарнию он не станет. Наша Нарния, наша прекрасная страна живет где-то там, далеко-далеко, уже без нас. А наш дом — здесь. Может, права Сьюзен? И надо прислушаться к ней, к нашей сестренке, которая легче всех отпустила Нарнию, и сделать, как она — жить здесь. Не рваться на части, не быть одной ногой там, другой тут, не жить в одном мире, а мечтать о другом. Может, надо смириться, что Нарнии... Конечно, не так, как Сью, которая готова поверить, что Нарнии не существует вовсе. Она существует. Только не с нами. Не для нас. Но всё же, Аслан, почему? Мы ведь нужны там! Мы нужны, и мы навсегда короли и королевы, как ты сам сказал, помнишь? Именем ясного северного неба да славится король Питер — Великолепный. Люси понимает, почему я дерусь с мальчишками из школы. Эдмунд и Сьюзен не понимают, но говорят все одно и то же. «Это ничего не изменит, Питер». Так они говорят, и я знаю, но не могу иначе, не могу — и всё. Безумный гнев плещется во мне, жгучая волна гнева, когда они, эти мелкие недоумки, тычут в меня пальцами, толкают, оскорбляют прямо в лицо. Я король, чёрт возьми! Король Питер Великолепный, как они смеют! Но мальчишки не знают, поэтому — смеют. И никто не знает. Может, мне самому надо скорее об этом забыть? Я гляжу на Сьюзен и поражаюсь. Как же быстро наша сестра сбросила с себя всё нарнийское. Быстрее нас всех. Она ходит и улыбается, как... не хотелось бы, конечно, так говорить о сестре, но всё же — как дурочка-школьница, а вовсе не как королева. И движения у неё такие же, и жесты, и словечки — она ещё в первое время в Лондоне переняла это у сверстниц, у обычных людей. И по Сью не скажешь, что когда-то она вообще была в Нарнии вместе с нами. Только в ней Нарнии совсем не видно. А на каждом из нас я вижу неизгладимый след нашей волшебной страны. У Эдмунда — много таких следов, а Люси сама и есть Нарния. Но, может, мне надо взять пример со Сью? В конце концов, она всегда была самой умной из нас. «Думай логически, Питер» — советовала она, улыбаясь своей новой улыбкой. Слегка насмешливой и нарочито взрослой. Это Сьюзен Пэвэнси. Не королева Сьюзен Великодушная. Я кидаюсь на тех глупых мальчишек, как целую вечность назад кидался в битву с пособниками Белой Колдуньи. Я рычу сквозь сжатые зубы, рука моя тянется к мечу, я готов пронзить их сердца, перерезать глотки, расправиться с ними без жалости, но... Никакого «там» больше нет. Никакого другого мира. Есть только мир этот, а в этом мире у меня на поясе не висят ножны с королевским мечом, а мои враги — всего лишь дети, а не жестокие бандиты и пособники зла. Больше всего, наверное, не хватает мне его. Меча. Его привычной и удобной тяжести в ножнах. Рука тянется к нему не только в драках, часто, почти всегда и всюду, а ноги несут в бой. Так и тянет сорваться с места и метнуться в полчище врагов или вскочить в седло верного скакуна и мчаться, мчаться в густую чащу, в погоню за белым оленем... Там, в Нарнии, у меня не было недостатка ни во врагах, ни в охоте, ни в скачках, ни в дружеских сражениях. Когда я хотел охотиться — я прыгал на коня и охотился. Когда я хотел дать волю заскучавшему мечу — я затевал полусерьезный бой с Эдмундом. Эти желания перебрались в Лондон вместе со мной. И сидят во мне, жгут, как кипящее масло. Наружу их не выпустишь. Ни жестом, ни словом не покажешь, чего хочешь на самом деле. Ведь я не король здесь, даже не взрослый... Здесь я школьник Питер Пэвэнси, а «дети так себя не ведут». Об этом не устает напоминать моя умная сестренка Сьюзен. За Нарнию! За Аслана! Моя жизнь в Нарнии проходила в битвах. Всегда находился кто-нибудь, желавший нарушить мир нашего королевства — и мы мчались, я и ветер, я и меч, я и конь, навстречу новым и новым сражениям. И даже в тихие времена я не мог долго усидеть на месте, меня подкидывало и швыряло то в дружескую схватку, то на охоту, то на бесцельное брожение по лесам и горам. Теперь я снова в Лондоне — и чем же, о Аслан, я занимал свои дни, пока не угодил в Нарнию? Скучные, серые дни. Скучный, серый город. Бродишь по этому городу, и даже чудится, что Нарнии просто нет. Не приснилась ли она мне? «Тебе приснилось». Так я говорил Люси в давние, давние времена её первого путешествия сквозь шкаф. Люси отыскала за шубами нашу прекрасную страну, а мы не верили ей. Но, если Питер и Сьюзен не верили миролюбиво, то я смеялся над сестрой и твердил: «Тебе приснилось, глупышка». Теперь я готов поверить в это. Нарния — сон. Наш общий на всех сон. Как же не поверить, когда всё вокруг: и мир, и люди, и даже твоё собственное тело — убеждают тебя, что всё это сказки. Детские сказки и красивые сны. Пора просыпаться, Эдмунд Пэвэнси. Настоящий мир ждет. Никому из нас (кроме Сьюзен) не хорошо в этом настоящем мире. Я не узнавал Люси в первые дни — она пряталась по углам и была сама на себя не похожа, глядела тоскливыми глазами и как будто хотела плакать, но не могла. Я читал в её глазах свои же чувства, понимал, что, как она, не могу здесь, не хочу быть здесь. Хотелось бы мне пойти по стопам Сьюзен — она легко отпустила Нарнию. Более чем легко. Как будто из Лондона не уходила — тут же обросла привычками и словечками, которые и положены этому возрасту, этому миру. А я смотрю на неё и безуспешно гадаю, как удалось ей забыть, что нам всем давно не по тринадцать, двенадцать, десять и восемь лет, что мы давно уже не дети. Как удалось ей забыть и жить, словно вообще ничего не было? Не было нашей битвы с Белой Колдуньей. Не было лет, прожитых в Нарнии. Фавнов, древесных духов, замка Кэр-Параваль, Аслана... ничего. Нам всем приходится жить так, будто ничего и не было. Жить как обычные дети. Но что такое — обычные дети? Как они себя ведут? Что делают, что любят, о чём говорят друг с другом? Я забыл за пятнадцать лет не здесь, и никак не получается вспомнить — старые привычки так и лезут наружу, старые слова и жесты, всё старое, нарнийское. Может, поэтому мальчишки из школы не хотят общаться со мной. Я тоже не хочу. Я бы с ними дрался, как Питер. Ничего другого не тянет делать с этими... детьми. Глупыми, скучными, бесконечно далёкими от нас. Но теперь они — моя жизнь. А ещё мокрый серый Лондон, метро, толпа на улицах, дождь, школьные обеды и уйма всего такого же обычного и нормального. Добро пожаловать в твой мир, Эдмунд Пэвэнси. Но только Сьюзен умеет считать этот мир своим. А мы живём в Нарнии. Мы редко говорим о ней — говорить слишком больно и тяжело, но я вижу, я читаю по лицам и взглядам. Люси светится Нарнией — верит, как всегда, сильнее нас всех. Питер ждёт возвращения и скорее не верит, а носит в себе отчаянную надежду, что мы вернёмся, ведь профессор обещал нам, и Аслан говорил, что мы будем править, пока не погаснут звёзды на небе. Сьюзен живёт нормальной жизнью и довольна этим. А я... Я ищу её повсюду. Нашу Нарнию. Конечно, не в платяном шкафу — мы с Люси смотрели в него десятки раз и убедились, что Нарнии там уже нет. Трудно верить, что она вообще есть, когда весь мир и собственное тело — маленькое, худое, неуклюжее, ни следа королевской стати и силы — твердят тебе, что всё это сны и сказки. Правда, не приснилось ли?.. Мне нужна бесконечная, твердая, как камень, и яркая, как звезда, вера Люси — она просто знает, что Нарния есть, и больше ей ничего не надо. Я не умею так. Я ищу её повсюду, нашу Нарнию, хотя вижу себя глазами прохожих. Как, должно быть, глупо и странно смотрится мальчик, который щупает холодную статую льва в городском парке. Мальчик, который стоит и неотрывно глядит в небеса. Мальчик, который трогает деревья, прижимается к ним щекой и как будто слушает их. Мальчик, который, едва услышав музыку, останавливается в любом месте и даже дышать перестаёт. Да, глупо и странно, да, совершенно без толку, но иначе никак, иначе я совсем сойду с ума. Если не буду искать, ловить жалкие искры Нарнии в нашем — не нашем вовсе — мире. Это небо не похоже на нарнийское. Эти деревья не живые, как в Нарнии. В этой музыке ничего нет от нарнийских песен. Но я ищу, потому что верить, как Люси, просто так и даже вопреки всему, я не умею, и мне нужно что-то, что скажет — да, Нарния есть; и мы вернёмся, вернёмся, вернёмся... Именем великого западного леса король Эдмунд — Справедливый. Со Сьюзен говорить о Нарнии нельзя, а с Питером и Люси — слишком больно, но я вижу в их глазах ту же самую тоску, которая рвет на части меня. Плещет внутри, как кипящее масло, и никуда не денешься от неё, не спрячешь, не сделаешь вид, что её вовсе нет. «Скучаешь?» — без слов, одними взрослыми и грустными глазами, спрашивает меня Люси. Конечно, скучаю. Невыносимо скучаю. Когда же мы вернёмся, Аслан? И вернёмся ли?.. «Скучаешь?» — без слов спрашивает меня Люси, а я, небрежно передернув плечами, всегда ухожу — мой ответ ясен так же без слов. Давно мы вернулись из Нарнии, а Питер, Эдмунд и Люси не переставая думают о ней. Бредят сказочной страной, отказываясь замечать мир настоящий, реальный, мир вокруг нас. Мир, которому мы принадлежим. Мир, в котором мы обязаны жить. Не просто так нас вышвырнуло сюда: значит, так нужно, значит, время детских сказок и красивых снов подошло к концу, а наша задача — жить здесь, твердо стоять на ногах и мыслить логически. Глупо возвращать какой-то смутный, давний сон, пусть даже волшебный, пусть даже родной до боли... Сны всегда остаются снами, и всегда нужно просыпаться и жить. Они не могут. Не просто не могут — не хотят. Особенно младшие — Эдмунд и Люси, но с ними хотя бы ясно, они же попали в Нарнию, когда им было так мало лет, сказка слишком сильно взбудоражила их ум. Но и Питер, взрослый, умный, старше меня... Питер тоже не отпускает свою сказку. И никак не научится жить в настоящем мире. А чем он плох? За что они все так ругают Лондон? Пускай здесь нет говорящих животных и лесных чащ, фавнов и песен у костра, замков и скачек на лошади. Зато есть, к примеру, быстрые поезда в метро, горячая вода, удобная одежда, косметика и много чего ещё. Того, что они не в силах оценить. Того, что Питер, Эдмунд и Люси не хотят даже замечать — королевская кровь всё еще бурлит в них, они охотнее сражались бы на мечах, чем ездили на поездах. Но поезда — вот они, рядом, шумные и настоящие, их можно коснуться рукой. А Нарния... где-то далеко-далеко от нас. Значит, её как будто и вовсе нет. Зачем думать о том, что больше не вернется? Зачем изводить себя тоской по сказочному месту, которое исчезло навсегда? Не так уж просто оказалось сбросить с себя прожитые годы, всё обретенное там, в Нарнии. Манеры, слова, тон голоса. Мои сверстницы не говорили так, как привыкла говорить я. Они не обсуждали охоту на медведя или прогулки в лесу. Их пустячные беседы утомляли меня, казались скучными и глупыми. Скучные, глупые — как и мальчики нашего возраста. Нашего... я была старше их всех. Знала больше, видела больше, умела больше. Только вот моё умение стрелять из лука никому здесь не было нужно. В сущности, эти глупые мальчики и девочки знали, видели и умели больше меня. И я начала наблюдать за ними, учиться у них. Пока однажды не стала такой же, как они. И мне это нравится! Я не чувствую себя, как Питер, Эдмунд и Люси, оторванной от какого-то далекого-далекого дома. Мой дом — здесь. Я хорошо провожу время — не сижу дома, погруженная в мрачные мысли, как Питер, не общаюсь с деревьями в парке, как Эдмунд. Я гуляю с подругами, изредка встречаюсь с симпатичными мальчиками, копаюсь в старых книгах из библиотеки, учусь, смеюсь, радуюсь жизни. Мне всё нравится. Мне хорошо и удобно здесь. Но... Я выхожу в коридор и случайно сталкиваюсь с Люси. Она смотрит на меня светлыми глазами, видя насквозь, и спрашивает без слов: «Скучаешь?» Именем лучезарного южного солнца королева Сьюзен — Великодушная. Скучаю. Но лучше — не скучать. Лучше забыть, что Нарния была, лучше дразнить младших и Питера — сказки, сны... так самой легче верится, что мне хорошо и спокойно в этом мире, что я не чувствую порой на лице мягкие касания нездешнего ветра, не слышу нездешнюю музыку, не вижу себя в длинном платье и с луком в руках. Так легче. Так лучше. Несколько месяцев прошло, мы не вернёмся в Нарнию, как бы сильно ни верила Люси, как бы отчаянно ни надеялся Питер, как бы крепко ни желал Эдмунд. Мы останемся здесь навсегда. Теперь Англия — наш мир. Надо жить в нём и гнать от себя прочь смутные голоса, которые тихо приходят и нашёптывают на ухо: «Нарния, Нарния, Нарния...» Ведь Нарнии нет. Нарния — сон. Пора проснуться, Сьюзен Пэвэнси. Нарния, Нарния, Нарния... Голоса, как колокольчики, звенят у меня в голове без конца, и я знаю, это — древесные духи, фавны, звери, ветра, звёзды — всё, что есть Нарния, наша волшебная страна. И Аслан. Конечно, Аслан. Его голос я слышу лучше прочих — он не сливается в общий хор, он говорит со мной один в те самые моменты, когда, кажется, я начала терять веру. Он приходит и говорит. «Ты будешь верить, милая?». И я снова верю, я снова горю, я снова окутана теплым, ласковым светом нашей прекрасной страны. Ведь она всё ещё с нами, Питер. Она никуда от нас не уходила, Эдмунд. Она существует на самом деле, Сьюзен. Наша Нарния. Всегда. За несколько месяцев мне удалось — и я сама не знаю, как, — стать снова маленькой девочкой. Хотя бы притвориться такой. Я уже не говорю, как королева, не хожу, как королева, не пою те песни, что пела в Нарнии, не смотрю на людей вокруг меня как на чужаков. Несколько месяцев — и Лондон всё-таки захватил нас, мы, сами того не желая, живём по его законам и привычкам, делаем всё то же, что и другие. Стараемся делать. В школе мне скучно — я давно умею читать и писать, я умею куда больше, чем может предложить нам учительница, но мои умения сражаться, ездить верхом и править королевством не годятся здесь. Лондон... Дом? Нет. Просто временное пристанище. Место, где мы ненадолго, ждём. Ведь мы вернёмся. Скоро, совсем скоро мы вернёмся в Нарнию. «Откуда ты знаешь?» — дрожащим голосом спрашивает Эдмунд. Но я не знаю. Я верю. А это почти то же самое, что знать. Я вижу тоску по Нарнии в глазах всех. Ту же глубокую тоску, которая одолела меня в первые наши дни в Лондоне — я пряталась по углам, сворачивалась в клубок и не могла себя заставить жить здесь. Жить там, где нет Нарнии... зачем мне такая жизнь? Это было в самом начале, а теперь — я только вижу эту тоску, но задавленную, загнанную внутрь, в глазах всех остальных. И даже Сьюзен. Она думает, что, говоря с пренебрежением: «Сказки!» — и правда делает Нарнию сказкой, а заодно обманывает нас и себя. Но я вижу. Я знаю — Сьюзен скучает так же, как мы. Мне хочется дать им, каждому из них, свою веру, всю, до последней капли, перелить в них, чтоб они верили, ЗНАЛИ — мы вернёмся. Мне хочется сказать Эдмунду — тебе не нужно слушать деревья и смотреть в небо, братик, Нарния не где-то там за облаками, не за тысячу миров от нас, она здесь, вокруг, везде, во всём! Просто надо видеть. Надо верить. Надо помнить... Аслана, Льва с теплой пушистой гривой, его мягкий голос и добрые глаза, танец лепестков в воздухе, зов рога, звон мечей, шелест деревьев, голоса наших друзей-животных, Кэр-Параваль, замок четырехтронный. Надо помнить всё это, а если помнишь — веришь, что мы вернёмся. Как же иначе? Мы не можем не вернуться. Именем блистающего восточного моря да славится королева Люси — Отважная. Я долго не могу уснуть ночами — нарнийские колыбельные звучат в голове и не дают покоя. Я рисую в школьных тетрадках нарнийские звёзды — вместо цифр и букв. Я щурюсь на прохладное солнце в мутном небе Лондона и улыбаюсь, ведь оно, хоть совсем другое, похоже на солнце в Нарнии. Я глажу морду каменного льва в парке — это не Аслан, но ещё одна искорка Аслана в нашем мире. Всё вокруг напоминает мне Нарнию. Каждый лист, каждое облачко, каждая капля дождя. Мне хочется стереть отчаянную тоску-надежду с лица Питера, грустные сомнения из глаз Эдмунда, презрительную улыбку с губ Сьюзен, и сказать им, так, чтоб они поверили, как верю я. Мы вернёмся. Через день, неделю, месяц, год... Мы вернёмся непременно, потому что... Кто хоть день правил Нарнией, тот навсегда — король или королева. Так Аслан говорил. Аслан всегда говорит правду.