У Чондэ свои фетиши

      Всё чаще ночами Чондэ снились мокрые сны. Он тяжёло дышал и стискивал в пальцах одеяло, покрывался испариной, утыкался носом в шею и, обдавая горячим дыханием, глухо постанывал на низких тонах. И неосознанно прижимался твёрдым стояком. А предмету его желания жгло под веками от обиды на своё тело, что не способно было дать любимому то, чего он так хочет.       Минсок так жаждал быть наполненным, заполненным своим Чен-Ченом в прямом и переносном смыслах, любить и быть любимым. Нет, он, конечно, любил и был любим… но неполноценно. Молодой человек вёл здоровый образ жизни, бегал в качалку и бассейн, дисциплинированно принимал витамины. Организм был в замечательной форме, если бы не одно жирное «но»: после событий, разделивших жизнь пополам — до и после, — глупое тело не способно было возбудиться, заставляя парня чувствовать себя ущербным.       Чен-Чен был для него Единственным с большой буквы, самым дорогим, что у Мина было, есть и будет. Чен-Чен был достоин простого человеческого счастья. Мину так хотелось ласкать его, доставлять физическое удовольствие и получать самому, хотелось чтобы Чен собственнически обнимал его своими сильными руками с выпуклым рисунком вен и не выпускал часы напролёт. Нет, Чондэ, конечно же, обнимал его, но так бережно… И он не стал бы брать своего донсена без обоюдной ответной реакции, это Минсок знал наверняка. А ещё знал, что хён ждёт его, ждёт, когда он поправится в полной мере. Понимал, под каким невероятным контролем уже так долго держится молодой мужчина, позволяя себе лишь целомудренные прикосновения и целомудренные поцелуи. Они оба нуждались в полной физической близости и страдали по-разному, но одинаково мучительно.       Каждый новый день унизительный факт мужской слабости настоятельно побуждал Мина искать пути к своему полному исцелению. Пытаясь разбудить спящую похоть, он попробовал стимулировать себя визуальными образами и закупился журналами определённого содержания. В одинокие вечера, когда Чондэ был занят на работе, уныло перелистывал страницы, разглядывая фото с эстетичными позами подкаченных модельных тел. Машинально оценивая степень красоты и эротики, прислушивался к своему организму, но ничего «такого» не чувствовал.       Тихое отчаяние подхлёстывало, и Минсок, с усилием преодолевая сопротивление офигевшего от этой идеи рассудка, решил посмотреть порно. Ох, зря он это сделал — от первых же активных действий на мониторе ему сильно поплохело, ведь всё ещё живы были те омерзительные ощущения, когда его тело лапали чужие руки…

***

      Убедившись, что пленник действительно ничего не знает, ублюдки решили не убивать его сразу, а попользоваться напоследок юным телом. Похотливо мяли, щипали, сжимали; теребили нежные места, выкручивали соски, напрасно надрачивали, тянули за волосы. Хлестали пощёчинами по «смазливой мордашке», разжимали рот и тыкали членами, и Мина выворачивало сухими спазмами — сухими, потому что долгое время не давали ни капли воды.       Никогда ещё Мину не было так плохо. После предыдущих истязаний он чувствовал себя сплошным комком боли, она переливалась в нём всеми оттенками — от саднящих губ и ломоты в мышцах от укусов шокера до острой боли от постоянно тревожимых сломанных рёбер; из-за них было трудно дышать, и воздух, втекающий в лёгкие, казался тяжелее воды. Очень мучила жажда, и чувствовались все признаки сотрясения мозга: тошнило, двоилось в глазах, голова кружилась, словно он падал в невидимый водоворот и никак не мог достигнуть дна, под черепом вместо мозга будто перекатывался тяжёлый сгусток ртути, реагируя на каждый толчок терзаемого тела.       Мин был так измучен, что не был способен даже сжаться, чтобы хоть как-то попытаться воспрепятствовать проникновению. Грубым безжалостным вторжением его сразу порвали и долбились сзади по слюне и крови. Засаживали жестоко, извращённо глубоко, и парню казалось, что ему разрывают внутренние органы. По низу живота разлился новый вид боли, и хотелось скорчиться раздавленным муравьём, но его, наоборот, выгибали в другую сторону. Насильники сменялись один за другим, впивались грязными ногтями, отпускали сальные шуточки. Кому-то для возбуждения потребовалось его придушить и кончить в дёргающееся агонизирующее тело.       Ноги давно уже не держали, и весь вес тела приходился на выкрученные руки, боль от которых стала совершенно невыносимой, но выносить приходилось, и он кричал бы, если бы не был так измождён. Возникло желание поскорее уже умереть, чтобы избавиться от этой бесконечной муки. Но Мин ещё был волен отгонять от себя эти мысли, ведь где-то там его ищет Чондэ и обязательно найдёт, надо только потерпеть, продержаться подольше.       На какое-то время его оставляли в покое, в эти передышки Минсок отключался, но вскоре чужие нетерпеливые руки снова вытряхивали его из забытья. Который уже круг?..       Мин уже совсем плохо соображал, и в какой-то момент в полубреду ему показалось, что рядом с ним насилуют кого-то ещё — на задворках сознания слышались чьи-то хрипы и стоны, пока до него не дошло, что это он слышит сам себя.       Парень потерял счёт времени. Порывами ветра сознание ускользало и налетало обратно, вместе с ним исчезали и вновь появлялись звуки отвратительной возни. Он возвращался к аду реальности всё реже. Его тормошили и припечатывали ему оплеухи, желая привести в чувства, даже сняли с дыбы. Предпочтительнее было трахать живое тёплое тело, и его решили «взбодрить», ужалив небрежным уколом в вену. Но, вопреки ожиданиям мучителей, что-то пошло не так, и Мин испытал минуты непередаваемых словами негативных ощущений, вызванных действием наркотика: почувствовал ледяной ток по позвоночнику, кровь под самой кожей словно стала вымерзать в колючие кристаллики. Тысячами тонких игл они будто прокалывали кожу, отчего охладевшие руки и ноги зашлись мелкими судорогами.       Тело и сознание парня немели всё больше, Мин перестал воспринимать даже боль и отстранённо понял, что проваливается в бездну мрака, из которой уже не вернётся. И сожалел только лишь о том, что больше никогда не увидит своего Чен-Чена…       Чондэ всё-таки пришёл за ним, но после всепоглощающего ощущения неминуемой смерти для Мина так и осталось загадкой, как же он умудрился выжить.       …Он парил в непроницаемой, заполненной безмолвием тёмной бесконечности, — невесомый, пустой, не имея ни тела, ни мыслей, ни воспоминаний, ни желаний, не видя даже собственных снов. В пустоте не было направлений, но каким-то чувством он знал, что должен дотянуться — до чего угодно, что не будет темнотой, тишиной и бесчувствием…       Сквозь небытие время от времени откуда-то пробивался к нему голос. Пульсация этих звуков заставляла светлеть мрак, их тёплые потоки прикасались лаской и сопереживанием, отзывались щемящей тоской. Ещё накатывала тревога: что-то произошло с ним… совсем недавно… и вечность назад… Что-то страшное, необратимое, о чём нельзя вспоминать, к чему нельзя возвращаться!..       Но голос был настойчив, он звал, тянул, просачивался в омертвевшую душу обрывками образов, возвращал память о невозможном, желание бороться. И вслед за этим родным голосом сознание потянулось к чему-то утраченному и всё же бесценно дорогому — к Единственному, который не мог есть, спать, дышать, жить без своей половинки…       Подъем из пропасти небытия был долгим и мучительным. Несчётное количество раз Мин срывался с полпути и разбивался о твердь безразличия. Но всё это вспомнилось гораздо позже, уже после того, как Мин вырвался из пустоты запределья.

***

      …На то, чтобы отстраниться от прошлого и начать дышать достаточно свободно, у Минсока ушло два дня. Он вновь задумался над своей проблемой и, в конце концов, пришёл к простому решению: спустить тупиковую ситуацию на тормозах и настойчиво попроситься в крепкие объятия хёна с толстым намёком на толстые же обстоятельства. А вдруг произойдёт чудо, и что-то спустит курок, и все шестерёнки разлаженного механизма встанут на свои места?       Решить-то Мин решил, а вот собрался с духом не сразу. И вроде он морально созрел и был уверен в своей физической привлекательности… но он совершенно не представлял реакцию своего мужчины на это его стремление. Терзали сомнения: а вдруг Чен-Чен откажется в этой своей манере — мягко и деликатно, — посчитает, что донсен ещё не готов, ведь он так бережёт его. Мин понял, что снова начинает изводиться… а потом спросонья наткнулся у двери в ванную на Чондэ.       Дверь оказалась приоткрыта на ширину ладони, и Мин не ворвался туда сразу только потому, что услышал шум воды: пока он спал, Чондэ успел вернуться с работы и принимал душ. Неосознанно сильно сжимая ни в чём неповинное полотенце, парень замер соляным столбом, сквозь проём прикипев взглядом к напряжённому тренированному телу: Чен стоял под душем к нему спиной и упирался одной рукой в кафель, а другая двигалась у паха, не оставляя сомнений в назначении этих движений.       Тело у Чондэ было загляденьем: золотистая кожа, узкие бёдра и широкий разворот плеч, мужественные рельефные руки, и мышцы перекатывались под безупречной гладью спины; подтянутые ягодицы, стройные крепкие ноги, аккуратные стопы…       Мина повело, потому что каждая клеточка организма потянулась к Чен-Чену. Хотелось шагнуть к нему, туда, под шелест прозрачный струй, и чтобы хён взял его, нежно или грубо — как угодно, только чтобы это уже случилось. Пусть даже и без нужной тому отдачи. Потому, что даже если Минсок не может помочь сам себе, то хотя бы…       — Миин… — выстанывает Чондэ тихо и болезненно, и парень вздрагивает, опомнившись.       Тело Чена охватила короткая судорога, рука подломилась, и он опёрся согнутыми локтями о стену. До побеления сцепив пальцы в замок на затылке, слегка подрагивал, ожидая, когда сердце и дыхание придут в норму. Мин отмер и поспешил незаметно ретироваться, чтобы случайно не смутить приходящего в себя хёна. Тихонько юркнув обратно в комнату, парень застыл в прострации под впечатлением от увиденного и спустя пару минут чётко осознал, что не хочет больше тянуть. Они оба невыносимо устали от этой тягостной ситуации, и надо было — в конце-то уже концов! — сдвигать её с мёртвой точки.       Перейдя этот не видимый, но значимый рубеж, Мин сделал себе мысленную отмашку — пусть будет, как будет… Осталось только выбрать подходящий день в нестройном графике занятого оперативника.       Минсок подготовился и в час икс в лёгком мандраже встретил свою пару красноречиво полуодетым… но вместе с ошеломлённо-растерянным взглядом Чондэ некстати возникшая паника хватает за горло — Мин разом забывает все заготовленные слова и давится воздухом. Что ж, начало было положено: впечатлить своего хёна он сумел…       Все опасения улетучились, как туман под солнцем, стоило только обрадованному мужчине ответить любимому с не без труда сдерживаемой пылкостью. Чондэ одарил его трепетной страстью, затянул в кипящий водоворот своей чувственности, увлёк в тягучее удовольствие… и Мин первый раз в жизни поверил, что чудеса случаются: Чен-Чен зажёг-таки в нём искры физического желания. Приятно удивлённый организм парня воспрял и не растерялся, в нетерпеливом возбуждении подхватил эти искры, собрал в кучку поближе к паху, удобрил моральной готовностью — и вновь возродил крепкий бутон вожделения, который Чондэ ещё предстояло взрастить до полноценно распустившегося цветка.       …Тот «первый» раз получился нереально волшебным, просто невероятным по взрыву эмоций и ощущений, и теперь, когда Мин, наконец-то, обрёл желаемое, и они с Чондэ стали цельной парой, хотелось устраивать такие любовные праздники как можно чаще.

***

      …Мин никогда не был особенно хрупким, но его тонкое в талии стройное тело наделено особенным изяществом и пластикой. Он возвращается из бассейна вместе с друзьями, и оперативник издалека узнаёт его ладную фигуру. Молодые люди о чём-то оживлённо переговариваются, а Мин слушает, приоткрыв в своей очаровательной привычке влекущие, восхитительно очерченные губы.       На парне синие джинсы и белая эластичная рубашка с закатанными рукавами. И даже эта самая простая одежда, облегающая пленительный силуэт, непостижимым образом придаёт Мину дополнительную привлекательность. Он кажется совсем-совсем юным, и прилив безмерной нежности кружит Чондэ голову.       Как же соскучился… Двухнедельная разлука — маленькая смерть. Чен стоит и заворожено смотрит, стоит и смотрит — словно пьёт и не может напиться. Будто почувствовав этот ласковый, ожидающий взгляд, Мин поворачивает голову — и солнечный свет, что таился до этого в уголках его глаз, лучезарной улыбкой радостно выплёскивается в мир вокруг.       — Чен-Чен! — колокольчиком звенит его голос, и донсен срывается с места. Наплевав на общественное место и условности, с разбегу прыгает на грудь Чондэ так, что спортивная сумка на длинном ремне взлетает тому на спину. Чен крепко обнимает и кружит по инерции, тихо и счастливо смеётся куда-то в шею Мина, и эта вибрация воздуха отзывается у парня мурашками по всему телу.       — Хён, я так ждал…       Это своё «хё-он» Мин произносит с только ему присущим придыханием, и это по-особенному озвученное слово — не просто обращение младшего к старшему: из уст Мина оно выходит окрашенным во что-то интимное, понятное лишь им двоим, как эхо крепчайшей духовной связи. Они нужны друг другу невозможно сильно, целиком и безоговорочно.       Друзья Мина смотрят на парочку во все глаза, а потом разворачиваются и оставляют этих двоих относительно наедине…       — Устал?       За порогом остался шум улицы и нагретый июнем вечер. Просторная уютная квартира на двоих встречает молодых людей тишиной и прохладой, где они могут без оглядки оказаться в объятиях друг друга.       Чондэ отрицательно и молча качает головой, приближается на расстояние тепла, серьезно и пристально вглядывается в любимые черты.       — Что-то случилось? — тревожно спрашивает Мин.       Мужчина снимает его руку со своей щеки и с удовольствием целует в центр ладони:       — Нет. Нет. Просто…       Просто за эти две недели оперативник видел не одну смерть.       Он не договаривает, и Минсок в блаженстве прикрывает глаза, пока Чен, придерживая его за затылок, трепетно целует тонкую кожу век; ресницы у Мина не слишком длинные, но густые и мягкие, как крылья мотылька, и щекочут Чондэ губы. Чен отрывается только для того, чтобы переместиться на внутреннюю сторону запястья донсена.       — Любовь моя, — нежный поцелуй. — Мой смысл, — ещё один, не менее нежный. — Жизнь отдам за тебя.       Чен-Чен смотрит преданно-преданно, прямо в душу — и Мина скручивает от этого проникновенного, полного признаний взгляда. Любые слова, даже самые искренние, могут показаться фальшивыми, если их произнести вслух. Но только не те, которые звучат в купе с таким взглядом.       — Не надо… жизнь, — предательски севшим голосом отвечает Мин. «Что это на него нашло?» Кровь любимого уже течёт по его венам. В прямом смысле. И этого более чем достаточно.       Предыдущий год принёс им жестокие испытания, Чондэ чуть не лишился своего избранника, и если бы медики не смогли вдохнуть в Мина жизнь, мужчина умер бы прямо там, в реанимационной, не физически, так духовно. Но его сильный, невероятно сильный мальчик медленно, но верно фениксом возродился из пепла. Со временем отошёл от переживаний и восстановился физически; расцвёл заново, возвращая себе былую жизнерадостность и игривость характера, а Чондэ — смысл жизни.       Похищение случилось в марте год назад. Чтобы Минсок не ждал невольно приближения этой мрачной даты, и, не дай бог, не начал вспоминать о ней каждый год, Чондэ увёз донсена к морю — зарядиться позитивом и напитаться солнцем и свободным ветром. Хотя, кого он хотел обмануть? — Мин не дурак, и всё прекрасно понял. И был благодарен. Они отрешились от внешнего мира на непозволительно долгие три недели и вернулись прекрасно отдохнувшими, готовые к новым подвигам на благо родины каждый на своём фронте.       …Появление в Отделе однофамильца Чондэ — Ким МинСока, где его сразу оценили как способного аналитика, было редкостным подарком судьбы, который молодые люди осознали не сразу.       Весь в целом и по отдельности Мин был способен вызвать у Чондэ эстетический оргазм, начиная с сексапильных губ и уникального разреза глаз. Не иначе, какая-то толика сверхъестественного сделала эти миндалевидные омуты такими невероятными. В них томилась тёмная карамель и мерцали золотистые искорки, и когда Мин в упор смотрел этими невозможными глазами — Чондэ пропадал.       И эти губы — преступно розовые, словно два упругих леденца, будто созданы были для поцелуев, как бы банально это ни звучало. Они часто были приоткрыты, и за ними белел жемчуг зубов, по гладкому перламутру которых так и хотелось пройтись языком.       Профайлы работников Отдела хранились под грифом «особо секретно», и Чондэ пришлось разработать целую операцию, чтобы подловить Криса на споре, и давнему другу ничего не оставалось поделать, как украдкой показать ему фото родителей Кима-младшего. Чондэ долго рассматривал эти изображения, с фотографической точностью запоминая черты двух немаловажных в его жизни людей, которых уже давно не было в живых. Как выяснилось, Минсок взял от красавицы-матери самое прекрасное — лисьи глаза и очертания губ. От отца ему достались соболиный разлёт бровей и фигура.       Спустя какое-то время их взаимный интерес перерос в романтическую привязанность и волнительные встречи, они стали близки и дороги друг другу, притяжение всё усиливалось, и оба поняли, что полюбили по-настоящему. Семь лет разницы — какая ерунда. Они были уже не первой однополой парой в их подразделении — у Криса был Исин, — поэтому к их связи отнеслись лояльно. Им не пришлось скрывать свои отношения, и никто не собирался вставлять им палки в колёса, лишь выразили надежду, что это не помешает трудовому процессу да хохмили по поводу одинаковых фамилий и называли четой Кимов. Несомненно, им несказанно повезло с местом работы и контингентом сотрудников.       Удлиненные волосы Мина теперь тёплого каштанового цвета, и он отлично сочетается с карамелью его глаз. Запускать кисти в этот шоколадного оттенка живой шёлк, пропускать струящиеся прядки между пальцами невыразимо приятно — и это один из фетишей Чондэ. Он мог бы заниматься этим часами.       Мин тем временем выправляет из брюк оперативника рубашку. Чен не отстаёт и расстёгивает пуговицы на своём мальчике: не торопясь, со вкусом отгибает борта рубашки, точно разворачивая упаковку. Постепенно обнажающиеся ключицы Мина — произведение искусства, и прослеживать их линии губами — ещё один фетиш. Чондэ оголяет гладкое плечико и оставляет на нём россыпь лёгких поцелуев. Смакуя каждый сантиметр, перемещается в сторону шеи — и Мин откидывает голову для более свободного доступа. Мужчина добирается до бархатистой мочки. Этот малюсенький лакомый участок ушка Чен очень любит прикусывать и посасывать, только вот как жаль, что Мин не может долго терпеть эти вызывающие табуны мурашек прикосновения, не замечая их лишь в пылу страсти — и уж тут-то Чондэ вовсю пользуется положением.       Кожа Мина. О, это целое сокровище! Мин облит ею словно драгоценным шёлком. Она такая мягкая, гладкая, нежная, как у девушки. До неё хочется дотрагиваться, гладить и ласкать бесконечно, и это — ещё один фетиш; даже мимолётное касание к ней заставляет мужчину трепетать. Ещё она источает присущий только Мину тонкий аромат. И во время секса не составляет труда почувствовать, как усиливается этот запах и дурманит, словно насыщенный феромонами.       А ещё все самое-самое чувственное у Мина — нежно-розовое и нежное само по себе: губы, маленькие сосочки, оконечность члена, вход в его тело меж ягодиц… Его тело давно изучено вдоль и поперек, и наискосок; координаты всех самых восприимчивых местечек выгравировались у мужчины на подкорке. Парень всегда был невероятно отзывчив к его рукам, его губам и языку (кульминация первого в жизни минета в исполнении Чондэ лишила его чувствительного мальчика сознания на целую минуту, и воспоминания об этом сейчас вызывают лёгкую улыбку, но тогда испуганному Чондэ было не до смеха). В моменты близости Чен играет на нем, как на уникальном инструменте, и каждых раз симфония его тонкой любовной игры находит и затрагивает в Минсоке такие струны чувственности, о возможности которых тот ещё и не подозревал. А ещё у Мина долгие оргазмы, и после ему надо дать достаточно времени, чтобы он смог прийти в себя.       …Чондэ забирается руками под рубашку донсена и с нажимом проводит по изгибу спины, этот изгиб плавно перетекает в следующий, еще более совершенный и манящий своей идеальной формой. В ладонь удобно ложится ягодица, и мужчина не отказывает себе в удовольствии несильно сжать и её. Ещё один фетиш: подложив под тазовые косточки предплечье, выцеловывать каждый сантиметр этих мягко-упругих половинок, чуть присасывать кожу, оставляя розоватые метки, которые тут же исчезают; было очень приятно прикладываться к ним щекой, а ещё приподнимать бёдра чуть повыше — так, чтобы разгладились подягодичные складочки — и прослеживать губами эти местечки тоже…       С недавнего времени у Мина пирсинг в пупке. Чондэ намеревался чем-то вещественным ознаменовать их совместную двухлетнюю дату и не стал ходить вокруг да около, а напрямик поинтересовался, чего бы Мину хотелось. С определённых пор Чондэ радовался стремлению донсена к новизне в жизни и всячески его приветствовал, но всё же опасался, не захочет ли Минсок чего-нибудь экстремального — тату например. Чен всегда был против такого сомнительного издевательства над кожными покровами с необратимым результатом; на нежной коже своего парня подобные художества он не хотел даже и представлять.       Но умница Мин подумал и в один из выходных привёл его в ювелирный, к витрине с украшениями для пирсинга. Выбором оказалась скромный, но со вкусом небольшой «банан», на котором высверкивал радужную искру маленький бриллиант. Минсок настоял, чтобы хён сам сделал прокол и вставил серьгу. И, пряча горящий взгляд за ресницами, смотрел на этот процесс с таким трепетом, словно Чен-Чен надевал ему обручальное кольцо.       …Мин первый оставляет его без рубашки, обводит пальчиком окружность атласного соска. Любуясь, проводит по пластине груди — и чувствует, как под ладонью ускоряется сердце хёна. Прослеживает подушечками вены на руках от плеча до запястья. Манящие влажным блеском губы приобретают форму маленькой буквы «о», Минсок притягивает руку Чондэ и медленно погружает в рот один, потом другой палец. И смотрит, озорной паршивец, масляно и с прищуром, уже откровенно соблазняя.       Донсен эротично облизывает пальцы, им влажно и горячо на мягком языке — и это действо умопомрачительно своим напоминанием о глубине его тела. Почему-то ломит в груди, и Чондэ судорожно втягивает воздух — надо же, напрочь забыл о необходимости дышать.       — Поиграем? — интригующе изгибая бровь, предлагает Мин.       Чонде тоже заинтересованно приподнимает брови, но лишь для того, чтобы безмолвно согласиться.       — Условие только одно, — вскидывая подбородок, заявляет Минсок. — Без твоих рук.       — Хм… Это… будет сложно.       — Но ты должен справиться. Так договорились?       Восприимчивый к прикосновениям Мин тоже знает, чего лишается. А ещё спорить на что-то — не в их правилах. Просто, когда они соберутся поиграть в следующий раз, условия будут за Ченом.       Минсок подступает близко-близко, прикасаясь грудью к груди, и с отчётливым бряканьем расцепляет пряжку на поясе мужчины; Чондэ успевает вдохнуть душистый запах шампуня с его волос. Вновь отступив на шаг назад, медленно вытягивает ремень из шлёвок. Чондэ не помогает: игра уже началась. Перекинув ремень себе на шею, Мин так же неторопливо подцепляет собачку молнии и тянет вниз, одновременно проводя мизинцем по напряжённому стволу под костюмной тканью — и Чен заметно вздрагивает.       Чондэ под брюками тесно — возбуждение набирает обороты, — и они сейчас явно лишние, и Минсок спускает их по бёдрам. Несильно толкает Чена назад, а у того под ногами низкий диванчик, на котором так уютно смотреть по вечерам фильмы. Мин опускается к его ногам и, запечатлев поцелуй на колене, стягивает со щиколоток сковывающие мужчину брючины.       Чондэ ухватывается за концы своего же ремня на шее донсена и, хитро улыбаясь — ведь руками же он к нему не прикасается, — притягивает для поцелуя. Соприкосновение губ — и лёгкий импульс посылает по телу волну удовольствия. Чен млеет, прихватывая нежную влажную поверхность нижней губы, верхней… Они делят дыхание на двоих и углубляют поцелуй. В блаженстве закрывая глаза, Чондэ ловит и посасывает непослушный язычок.       Мин первый прерывает поцелуй, а Чен как под гипнозом умилительно тянется за ним, бессознательно желая продолжить волшебные мгновения, и Мин сжаливается, ещё раз прижимаясь к родному изгибу губ. Наклонив голову, освобождается из символически обозначенного захвата и в отместку проводит языком по возбуждённому стволу прямо через ткань боксеров, заставляя Чондэ распахнуть глаза.       Минсок отходит на достаточное для полного обзора расстояние и устраивает этим карим глазам напротив лёгкий стриптиз.       Под плотно прилегающей джинсой уже заметно отпечатывается его желание. Парень проводит подушечками пальцев вдоль кромки пояса и высвобождает из петли болт. Томно вздохнув, пропускает первые фаланги под чуть ослабленную одежду — всё ещё застёгнутая молния не даёт продвинуться дальше, и парень с лёгким разочарованием вынимает пальцы обратно.       И вот молния расстёгнута почти наполовину — не хватает только музыкального сопровождения. Чонде заранее знает, что, скорее всего, за разошедшейся до донца застёжкой не обнаружится белья: возвращаясь из бассейна Мин часто не надевает его вовсе. Мысль об этом заводит ещё больше, а чуть погодя и подтверждается — продолжением действий шаловливых ручонок.       Мин снова запускает руку к паху, закусывает губу и томно прикрывает глаза, дотрагиваясь там до самого интимного. А потом делает, несносный мальчишка, адресованную хёну легкую «волну», одновременно захватывая в горсть своё набухающее желанием аппетитное хозяйство. Облизнув пересохшие губы, Чондэ уже мечтает стать его рукой, чтобы оказаться за изнанкой этих чёртовых джинсов.       Тем временем Мин попеременно приспускает ткань на боках, до основания члена оголяя депилированный — сюрприз! — лобок. Повернувшись боком, чуть ли не профессионально — и когда только научился! — наклоняясь и прогибаясь, красиво изворачивается из узких штанов. Перешагивает их, без стеснения выпрямляясь перед своей парой — такой красивенный, полувозбуждённый, соблазнительный. Любуясь, Чондэ окидывает его взглядом с головы до ног, возвращается к паху. Таким Мин там ещё никогда не был, и очень хочется потрогать, ощутить особенную нежность кожи в этом месте, провести пальцами вдоль члена, взвесить в ладони гладкие поджавшиеся яички. Но именно сейчас правила игры запрещают прикасаться, это сводит с ума, и Чен обещает себе как-нибудь припомнить младшему это маленькое издевательство.       Так, в одной распахнутой рубашке, под неподдельно-восхищённым взглядом, Мин приближается, кончиками пальцев прогуливается по ногам Чондэ и заводит ладони под ткань боксеров снизу. Проходится подушечками по шелковистой глади волосков, большими пальцами — по паховым ложбинкам, ведёт ладони выше и приподнимает резинку — так, чтобы не задеть ей уже налитый тяжестью, прижимающийся к животу орган. Тянет резинку вниз, оголяя ствол, перемещается по кромке к бокам — и Чондэ приподнимает бёдра, позволяя донсену освободить себя от последнего предмета одежды. Что тот и делает, но сперва заведя руки назад и огладив крепкие ягодицы.       Минсок проводит тёплыми ладонями по внутренней стороне бёдер, этим ненавязчивым движением шире разводя Чондэ ноги, и усаживается между ними на пятки. Ловит взгляд мужчины и, не прерывая визуального контакта, бархатистой лопаточкой языка прослеживает от основания набухшие венки на стволе. Обернув ладонью, ведёт по нему вверх-вниз, оттягивает нежную тонкую кожу и высвобождает головку.       Чондэ смотрит. Оторвав взгляд от дивных, с хмельной поволокой глаз, смещает его чуть ниже — на грешные губы. А те снова складываются колечком и, не касаясь, накрывают головку — Мин влажно и горячо выдыхает на неё, а потом легонько дотрагивается языком, медленно обводя им вокруг этой чувствительной шёлковой вершины.       Мужчина облизывает и прикусывает нижнюю губу, грудная клетка вздымается от рваного и глубокого дыхания: эта тонкая ласка сводит его с ума, чувствительность обостряется вдвойне, втройне… и он понимает, что розовые губы Мина на его члене тоже — фетиш. И к нему невозможно привыкнуть.       Минсок дует на головку, на контрасте обдавая прохладным воздухом. И неожиданно самым кончиком юркого языка вталкивается в щелку, проводит там по миллиметрам плоти, заставляя Чеондэ тихо зашипеть от непередаваемых ощущений. Мин надувает губки, они делаются пухлее, чем обычно, и он накрывает ими верхнюю часть головки, приласкав лёгким поцелуем. Зубами, спрятанными за губами, коротко сжимает там, где только что целовал. Дразняще проходится по чувствительной линии уздечки и снова целиком прячет вершину члена в плену жаркого рта. Играя, прижимает и двигает головку языком по ребристому нёбу.       Ощущая не свой пульс на языке, парень расслабляет горло и начинает опускаться ближе к основанию, но, словно опомнившись, Чондэ внезапно вскидывается, ладонью к щеке останавливая донсена:       — Нет! Нет-нет.       Минсок растерянно выпускает член изо рта и вскидывает снизу вверх непонимающий взгляд. Хлопает ресницами, облизнувшись на автомате.       — Не надо… так, — хрипло произносит Чондэ.       Мин коротко выдыхает через нос, в лёгкой досаде опуская плечи: трещина в челюсти давным-давно не напоминает о себе, но хён всё равно до сих пор опасается за него.       — Ченни… Со мной всё хорошо, давно уже.       — Не стоит, обойдусь.       — Не надо меня беречь. Пожалуйста. Мне не будет больно, правда. Позволь мне. Я хочу. Позволь.       Чондэ настороженно уступает этой убедительной просьбе, и Мин продолжает. Проходится вверх-вниз, сосёт, втягивает щёки, создавая вакуум. Он не может взять на всю длину, но упирает головку в свод нёба — и Чондэ становится неимоверно хорошо, он ловит кайф от умелых действий своего парня, попутно испытывая некую гордость, что Минсок научился этому у него. Кончики пальцев покалывает: так хочется запустить их в волосы Мина. Но Чондэ помнит об уговоре и хватается руками за спинку дивана. Его начинает выгибать, и обычно сдерживаемые стоны вырываются наружу, потому что то, что сейчас проделывает Минсок — это уже слишком…       Донсен уверенно пережимает основание ствола, чтобы мужчина не кончил раньше времени, и отстраняется, прекращая сладкую пытку. Одно текучее движение — и Мин уже на бёдрах у хёна. В руке обнаруживается гель — разнокалиберные ёмкости с ним за частой надобностью теперь рассованы по всем углам квартиры, — и Мин распределяет его по стволу Чондэ. Парень изящно изгибается, выставляя ближе твёрдые бусинки сосков. Приподнимаясь на коленях и утыкаясь горячим членом мужчине в пресс, заводит руку себе за спину, чтобы пройтись скользкими пальцами между ягодиц.       Мин медлит пару мгновений, а потом оглаживает подушечкой большого пальца головку и сразу направляет в себя. Он до сих пор не растянут, и Чондэ собирается возразить, но Мин прикладывает к его рту ладонь, пристальным взглядом заставляя молчать. Чондэ любит придерживать его за талию, осторожно помогая опускаться на себя, но в этот раз Мин хочет сам: не отрывая взгляда, пытаясь максимально расслабиться, опускается медленно, туго… и сразу до упора.       — Ахх!.. — срывается с губ донсена, и его вытягивает в струнку. А Чондэ с глухим рыком впивается ногтями в обивку дивана: настолько восхитителен жар любимого тела, что забрал его плоть в такой желанный плен.       Все чувства и ощущения сконцентрировались сейчас в одной точке пространства, в месте единения их тел. И пусть больно, и Мин пытается скрыть навернувшиеся слёзы, но он испытывает глубочайшее чувство удовлетворения от наполненности своим мужчиной. Чондэ сейчас с ним… и в нём, ещё к нему можно прильнуть и обнять, слиться изгибами тел — идеально совпадающими детальками одного пазла… и понимание этого просто уносит в космос.       …Сердца бьются в унисон, комната наполнена стонами и вздохами.       Оказывается, несдержанно стонущий в такт каждой фрикции нагой Минсок верхом на бёдрах Чондэ — с полуприкрытыми в эйфории глазами и закушенной губой, — ещё один его фетиш.        Чуть откинувшись назад и запрокинув голову, младший с непередаваемой чувственностью двигается, самозабвенно доставляя удовольствие себе и своему партнёру. Лицо его покрыто любовным румянцем, а кожа — испариной; Мин растворён в собственных ощущениях. Чондэ не хватает темпа, но это с лихвой окупается развернувшейся перед ним картиной. Чен не видел в своей жизни ничего более прекрасного, ничего более завораживающего; Мин такой сумасшедше красивый в эти минуты, что у Кима-старшего захватывает дух.       Чондэ наслаждается каждым движением, и взглядом — ведь руками нельзя — ласкает всё, что находится в поле зрения: напряженный живот, грудь, ключицы, стройную нежную шею… Этот взгляд настолько любящий и страстный, что, кажется, ещё немного — и он приобретёт свойства физической материальности, и Минсок будет чувствовать на себе его лёгкое давление.       Надо отдать Мину должное — тот тоже не прикасается к себе руками, так что всё по-честному. Его руки опущены вдоль тела, и только ладонями он опирается о ноги Чондэ чуть позади себя. Связанные руки теперь табу, и Чен давным-давно похоронил эту фантазию, но рукава эластичной рубашки, что сползла с плеч и держится на запястьях, чуть сковывают Мина в движениях — и в этом что-то есть…       Привыкший к постоянному контролю, оперативник не позволяет себе полностью погрузиться в транс созерцания и не теряет бдительности на случай, если Мин устанет или, забывшись, потеряет равновесие, и его поведёт.       Красивый член покачивается в такт плавным движениям, блестит такой же розовой, как и губы владельца, гладкой головкой, и память Чондэ услужливо подсовывает ощущения, какой этот кончик плоти на языке. Мошонка плотно натянулась вокруг яичек; в моменты особого напряжения двумя симпатичными шариками они расходятся чуть в стороны по стволу, и Чондэ хочется покатать их в ладонях.       Мин высвобождает руки из рукавов, обхватывает хёна за шею и меняет угол вхождения, резче и быстрее приподнимаясь и опускаясь на его бёдрах. Чондэ всё-таки тянется к младшему руками, а тот уже и не возражает, балансируя на грани подступающего оргазма, оттягивая последний миг в томительно-сладком безвременье. Последнюю минуту Чен сильными руками поддерживает парня под ягодицами, и насаживаться тому получается совсем не утомительно.       Мин вновь откидывается назад, чтобы откровенно позволить Чен-Чену полюбоваться на свой оргазм во всей красе: сжимается на нём, сладостно дрожит и тихо, умопомрачительно стонет, и кончает долго, пульсируя и брызгая тонкими струйками жемчужных капель.       Распалённый увиденным до предела, сжатый спазмом партнёра Чонде проходит точку невозврата и, запрокидывая голову, выгибается в экстазе по спинке дивана, слепнет и даже, кажется, глохнет. И на какое-то время теряет сцепление с реальностью.       Минсок обессиленно падает на него, упираясь лбом в обивку у правого виска хёна, и пытается отдышаться. Чондэ заключает его в любящие объятия и чувствует, как Мин ещё напряжён, как всё ещё сладко выламывают тело парня отголоски пережитого оргазма. Мин слепо целует уголок его рта, мажет по подбородку, проводит носом по шее и в изнеможении укладывается обжигающе-пламенной щекой на плечо.       Через некоторое время Чондэ чуть приподнимает парня за бока и выскальзывает из его влажного нутра. Подхватывает разомлевшего Мина под ноги и прямо как есть — с распростёртым на груди донсеном — легко поднимается и перемещается в спальню. Там он собирается вылизать каждый сантиметр гладкого паха. Как пошло. И прекрасно.       …С балкона залетает легкий ветерок, шевелит прозрачную портьеру, доносит свежие запахи парка, тихое шуршание листвы и предрассветное птичье многоголосье.       Пальчики Кима-младшего блуждают по телу Чондэ словно сами по себе. Ощущение немыслимо приятное; такие умиротворённые минуты вдвоем с любимым таят в себе столько прелести… Не хочется ни о чем думать, куда-то двигаться, а просто лежать с закрытыми глазами, предаваться этой неторопливой ласке, этому невероятному блаженству, и наивно надеяться, что оно никогда не закончится.       Минсок находит его руку и переплетает с ним пальцы.       — Хё-он, — сонно тянет Мин, — а ведь ты проиграл.