Мгновенья памяти

Дариун поцеловал его в нос. Это Арслан хорошо помнил, хоть, наверное, и не должен был помнить совсем. Одно из самих ранних, из редких тех, дымных воспоминаний почти младенчества, о которых никогда не знаешь наверняка, то ли было, а то ли приснилось. Но это было точно, Арслан не сомневался, самое теплое воспоминание его детства никакого права не имело быть сном. Он упал, помчавшись за голубем, большим и белым, с которым присылали в королевскую башню известия матушке, но оскользнулся на мраморных плитах вблизи фонтана и рассадил коленку, вывозив в воде и крови светлые и свежие штаны. Было больше обидно, чем больно, и он, не стесняясь служанок, ревел громко, не позволяя себя утешить, и яростно дергал саднящей от теплого масла босой ногой. Из башенного окна блеснуло, Арслан вскинул голову, слезы потекли к ушам, защекотали, сорвавшись, шею, но больше уже не блестело, хоть он и увидел отчетливо сквозь сплошную мутную пелену, как мать сжала полные губы и шагнула вглубь залы. Арслану было четыре, и он уже почти не надеялся, что сейчас она спустится вниз, к фонтану. Короля Андрагораса в столице не было. Арслану было четыре, он ни за что не позволил бы себе реветь при отце. Но было обидно и больно, и вовсе не стыдно перед служанками, и потому-то его гладили и тетешкали в восемь рук, и уговаривали перестать, поили по маленькому глоточку прохладным соком, но Арслан всхлипывал с каждым разом всё громче, и каждая новая волна истерики была слаще, тем более, что не иссякало внимание, какое угодно внимание, чье угодно. Арслану было четыре, он пока ещё всякое любил. Густая тень заслонила высокое солнце, красно-желтые пятна под веками исчезли в момент. Арслан не сразу решился размежить веки, разлепить склеенные долгими слезами ресницы, казалось каждая зацепилась за другую и не хотела теперь расставаться, но в узкой щелочке чуть приоткрытых глаз появился не Андрагорас, как показалось в первое ужасное мгновение, и даже не Вахриз, который вряд ли журил бы, но перед которым было бы неловко за слезы. Дариун припал на колено, и солнце снова ударило Арслану в лицо. — У Вас стряслась какая-то беда, Ваше Высочество? Под веками защипало заново, но уже не сладко, а странно, и противно защекотало в носу. Арслан склонил голову, шмыгнул носом. — Вы можете спокойно мне об этом рассказать. Глаза Дариуна, лукавые, тигрино-желтые, смотрели с вниманием и неподдельным интересом. Куда-то делись восемь ласковых женских рук, Арслан оглянулся — никого. Молодые служанки сгрудились, хихикая, у фонтана, одна держала в руках раскрытый пузырек, из него тягуче капало на плиты. — Я никому не скажу, Ваше Высочество, слово рыцаря. Арслан снова хлюпнул носом, не выдержал и вытерся рукавом. Всё равно матушка не смотрит, а служанки не будут корить при Дариуне. Коленка вдруг засаднила опять, да так сильно, что слезы брызнули сами. Пальцы у Дариуна были прохладные, несмотря на жару, едва вымытые после долгой копейной тренировки, обвели ссадину кругом, задержались в том месте, где служанка сковырнула влипший под кожу камешек. — Боевое ранение? Арслану стало почти смешно. — Нет. Я бежал за голубем. — Ну, это почти охота. — Я не поймал. — Всё впереди, Ваше Высочество. Хороший воин учится принимать неудачу достойно. Кивнув, Арслан спрятал подбородок в вышивку ворота, челка закрыла лоб, прилипла к мокрым ресницам, Дариун уперся рукой в парапет у его бедра, подался вперед и снова заслонил солнце. — Я научусь, — сказал Арслан. И зажмурился крепче, когда теплые губы тронули его нос. — Помнишь, ты чмокнул меня в нос? — спросил Арслан Первый, присев у дворцового фонтана, солнце сквозь тяжелый парчовый плащ обжигало нещадно. — Что Вы, Ваше Величество, — ответил эран Дариун, заложив руки за спину, глухо стукнула черная броня, — я никогда не допустил бы подобной вольности. А может быть, и приснилось. Некоторые воспоминания не теряют сладости от того, что событий, их породивших, никогда не было.