Свобода - дело привычки

Мама нередко позволяла ему поспать. Элам помнил, как ближе к рассвету, в час, когда особенно густилась тьма, и сырело от тумана вывешенное у двери барака бельё, она, вставая, накрывала его встрёпанные волосы тёплой со сна ладонью и шептала: «Поспи, сынок», — и он спал, пока совсем уже не рассветало. Говорят, чем человек старше, тем меньше у него потребности в сне. Элам, видимо, ещё не достиг того возраста, когда потребность эта идет на убыль, и если бы кому-то пришло в голову вдруг спросить, чего Эламу самому хочется, то сразу после желания обеспечить комфорт и безопасность лорду Нарсесу он сознался бы, что хочет поспать. Недолго, пусть несколько часов, но крепко, в тишине и без снов, потому что сны бывают приятными, а бывают — нет, и последние чаще. Утренние птицы ещё не успевали сменить ночных, а Элам уже был на ногах. Осторожно, босиком, чтобы не стучать каблуками, старательно огибая скрипучие половицы, он бесшумно, не плещась, умывался, одевался в темноте и уже в кухне зажигал масляный светильник, один-единственный. Эламу хватало этого блеклого света, пока не приходили ему на помощь первые рассветные лучи. Лорд Нарсес ругался, по-своему, без брани, не повышая голоса, и сам приносил второй светильник, ставил на стол у входа, чтобы Элам не пропустил, но тот не слушался, и это было первое его право свободного человека. Зачем расходовать вдвое больше масла, лишние траты, да ещё глупые такие! Лорд Нарсес умный, а простых вещей не понимает: всё, что можно сэкономить, следует экономить. Что два полных светильника прослужат вдвое дольше, если зажигать их по одному, что свежее мясо следует засолить, чтобы не выбрасывать подгнивающие полтушки, что в порыве творческого гнева дешевле швырять деревянные миски, а не фарфоровые чашки, и что штопаные чулки греют ничуть не хуже целых. Не Нарсеса, конечно, чулки — Элама! — Выбрось их в печку, — говорил лорд, трогая кончик носа сухой кистью, завидев Элама с иглой. Элам склонялся ниже, хоть и прятать штопанье было уже бессмысленно, и отвечал, как свободный: — Мои чулки, хочу сжигаю, хочу штопаю. На это Нарсес не возражал, чихал от попавшего всё-таки в нос ворса и оставлял Элама в покое. До следующего раза. В печке потихоньку тлел огонь, его никогда не гасили полностью, чтобы не растапливать поутру, не тратить время, силы, да и по дровам ничуть не выгоднее, на растопку их уйдет больше, чем на тление в ночные часы. А как крепко спать, если в хижине горит огонь без пригляда? Раньше, в рабских бараках, назначали ответственного взрослого, их, детей, не трогали, а здесь — не Нарсесу же следить, и потому Элам просыпался три или четыре раза за ночь, прислушиваясь — не слишком ли трещит, не выпала ли на пол горящая щепка. Дров поутру следовало подбросить. Элам пошуровал кочергой, пламя загудело весело, набросилось на просмоленные сосновые дрова. Он и рубил их сам, не Нарсесу же махать топором, неблагородное дело, и сам складывал у южной стены, чтобы больше были на солнце, и солнце теперь, ещё не показавшееся над горизонтом, всё же отдавало и сияние своё, и тепло. Первым делом на огонь ставился чайник. Всегда обязательно чайник, потому что лорд Нарсес ждал, потому что сразу после умывания всенепременно должен был выйти с горячей чашкой во двор и там прищуренным своим взглядом обозревать что-то. Элам знал точно — Нарсес всегда просыпается до рассвета. Откуда в нем эта неаристократическая привычка? Кто ему не давал спать в светлых просторных спальнях да на шелковых постелях? Какой дурак привил ему эту военную привычку — рано вставать? А дурак, потому что из-за него Элам теперь не спал дольше. Нарсес, принимая дымящуюся чашку, приговаривал с хитрой своей улыбкой: — Ты мог бы поспать ещё. С чаем я как-нибудь справлюсь. — Я встал, потому что выспался, — твердо отвечал Элам всякий раз. Как будто он мог спать, всем своим нутром ощущая, что господин уже не спит. И Нарсес улыбался довольно, хоть и криво. Следующим на огонь попадал чан с водой, и начиналось действо, иначе Элам этот период дня и не воспринимал. Шипели слизываемые горячими языками капли, валил в крохотное окошко пар, и солнце заставало Элама уже совсем бодрого, крушащего в крошку пышный пучок зелени. Зелень Элам тоже выращивал сам: грядка для тимьяна, грядка для базилика. И рукава были закатаны до плеч, чтоб не испачкались в тесте, и тесто уже было не просто тесто, а горячие лепёшки к готовому завтраку, и вот уже солнце слепило глаза вовсю, и Элам тянулся занавесить своё окошко. Своё. Кухня — его владения. По-настоящему, не такие, как рабский барак. И если эту кухню ему когда-нибудь придётся оставить, — а оставить придётся, потому что это только самому Нарсесу отчего-то чудится, что он способен просидеть в этой хижине до скончания века, а Элам уже чует отчётливо ноты его тоски, — будет другая кухня. Обязательно кухня. Ни плуга больше не будет, ни мотыги, ни всего того, от чего рано ушли родители и отчего ему, Эламу, ближе смешного этого лорда Нарсеса никого нет. Суп был готов и отставлен на дощечку к окну, остывать. Низкую скамейку под стенкой, на которую Элам садился, когда чистил овощи, чтобы не разлетались очистки по всему полу, пригрело пробравшееся сквозь занавесь солнце, тепло и приятно было на ней сидеть. Минуту. Скоро обедать. Лорд Нарсес старался есть в одно время, а Элам очень старался именно так его и кормить. Минута, и пора накрывать на стол. Поначалу Элам упорно ел в кухне. «Где хочу, там и ем», — и Нарсес не спорил, но сломил-таки и добился, чтобы Элам ставил два прибора на стол, один — для себя. И оказалось, что есть так гораздо удобнее, и он не доставляет этим никаких неудобств, и потому накрывать на стол Эламу теперь даже нравилось. Солнце пригрело тёмную макушку, поэтому, видимо, Элам не почувствовал тёплую, чуть испачканную на тыльной стороне краской ладонь, но почти услышал, вернее, приснилось: «Поспи… сынок».