У истока большого пути

Дариун почти не помнил отца. Обрывками, короткими отрезками, моментами. Знал только, что он был, что считался славным воином, честным человеком и что память по себе оставил хорошую и достойно погиб в бою. Дариун по прошествии времени и сам хотел бы именно так погибнуть — на лошади и с копьём в руке, и чтоб так держать, чтобы пальцев после разжать не могли, так и остаться в памяти — как сражавшийся до конца, чтобы потомкам было не стыдно. Светлых пятен в памяти было несколько. Вот отец за столом, одной рукой держит чашку с белым соусом, другой макает в неё лепешку, дядя Вахриз рассказывает что-то, отец смеётся, смех у него низкий, глухой, дядя, хоть и старший брат, выглядит на его фоне моложе. Вот отец стоит, вытянув руки, на него со стуком надевают доспехи, броня отблескивает бледным утренним солнцем, наверное, зима. А вот Дариун забрался на чинару в саду, высоко, видно, как суетятся внизу два раба, обрезают сухие ветви. Дариун не может слезть сам и долго сидит, пока не приходит отец, подставляет руки, и Дариун прыгает к нему без страха. Вот, пожалуй, и всё, вся память, помимо наследства. Маму он не помнил вовсе. Остался даже не образ, темноглазый и темноволосый, а чувство, ощущение, неуловимый душевный трепет, и всё, что мог ощутить Дариун, думая о ней — это спокойствие. Глубокое чувство абсолютной защищенности, какое бывает только в утробе да после, недолго, у груди. Неизъяснимое счастье и безбрежная, нескончаемая любовь. Только через много лет, взяв на руки собственную дочь, Дариун ощутил её так же сильно, как в памяти. Так что, когда его спрашивали о детстве, он со спокойной совестью отвечал, что жил и воспитывался у дяди Вахриза, и что лучшего места для такого шалопая каким он рос, выдумать было нельзя. Главным воспоминанием того времени был ласковый дядюшкин подзатыльник, когда тому в очередной раз докладывали, что восьмилетний — десятилетний, тринадцатилетний и пока не отделился вовсе — Дариун в очередной раз пробрался в оружейную с трофеями и перетрогал там все луки и все копья, так тщательно и любовно расставленные. Но уж чего не было в детских его воспоминаниях, так это несправедливости, горечи незаслуженного наказания, а упущенные заслуженные, что уж там, были. А всё благодаря ей — леди Асме. Супруга дяди Вахриза была женщина добрая. Приятно полноватая и низкорослая, она уже к двенадцати дариуновым годам смотрела на него снизу вверх, однако смотрела с таким вниманием и такой добротой, что он тушевался и всегда норовил склонить голову, чтобы ей удобнее было его журить. — Ну-ну, мой мальчик, — говорила она, взяв его мягкими пальцами за подбородок, сперва по-детски пухлый, потом по-юношески острый, гладко выбритый, — я ничего не скажу Вахризу, а ты обещай мне более так не поступать. Конечно же, он обещал. И не потому совсем, что боялся дядиного наказания, — страшнейшим наказанием за всё время, что он пользовался благами дядиного крова, был двухнедельный запрет на верховую езду, — а потому, что огорчить леди Асму было и для Дариуна глубочайшим огорчением. Однажды в порыве отроческого бахвальства он взялся обскакать одного из рыцарей дядиного отряда, по праву имевшего славу лучшего кавалериста, но не справился с норовистой лошадью, упал и расшиб голову. Видя, как мальчишка закусил губы, когда лекарь взялся обрабатывать рану, и как капнуло с длинных тогда уже, темных его волос кровью на белую мозаику, леди Асма заплакала и весь вечер сидела потом рядом в занавешенной комнате и смачивала повязку на его лбу. Больше Дариун никогда не падал с лошади и не ввязывался в глупые споры. Однако более всего памятен был другой случай, стоивший леди Асме, по её словам, половины седин и несчётных ночей беспокойного сна. Дариун всегда отличался крепким здоровьем и ничем, помимо неизбежных детских болезней, семейного лекаря не беспокоил. Говорили, что этим он пошел в отца, который всякую хворобу прогонял чашей горячего вина и крепким сном. И раны его, неизбежные спутники всякого возжелавшего стать достойнейшим воином, всегда заживали быстро. Всегда — до того дня, когда четырнадцатилетний Дариун поранил руку, собирая второпях черепки разбитой чашки. Осколок, тонкий и длинный, впился под кожу, расцарапал изнутри и мешал. Он внимательно рассмотрел ладонь, надавил, надеясь, что осколок сам вылезет, но тот, однако, подобно нахальному иноземному захватчику, и не думал сдавать позиций. Время завтрака прошло, приближалось время тренировки, а Сабир, старый копейщик, тренировавший Дариуна в отсутствие дяди Вахриза, совершенно не терпел опозданий. Тогда он просто перевязал ладонь платком, и даже умудрился игнорировать боль до самого вечера. Вечером рука распухла, и при попытке сжать кулак, её резало изнутри нещадно. Он долго держал её в горячей воде, пока не сморщилась мокрым пергаментом кожа на кончиках пальцев, из пореза сочилась понемногу сукровица, но осколок выходить и не думал. Дом уже спал. Со всем оптимизмом молодости веря, что к утру всё пройдет само собой, Дариун тоже сумел уснуть. Но утром всё стало ещё хуже. Распухла не только ладонь, но вся кисть, и вот уже онемело запястье. Он обмотал его шарфом на тренировке, соврав, что обжёгся, и так мастерски обращался с копьём, что Сабир даже неожиданно похвалил его, несмотря на обычную хмурую строгость. И он же на шестой день привёл глупца к леди Асме, когда, заподозрив-таки неладное, ткнул ученика в руку тупым концом копья, а тот заорал как резаный. На руку страшно было глянуть. Одна из молодых служанок, войдя в комнату с тазом, от ужаса расплескала воду и запричитала в голос. Леди Асма стояла, сжав белые губы и голосом твёрдым и звенящим, как горный хрусталь, наказала отправить за лекарем. После, выставив из комнаты всех любопытствующих, опустилась на колени у тахты, где, виноватый и мокрый от жара, полулежал Дариун, и внимательно осмотрела порез. Впрочем, порез уже едва угадывался за алыми краями воспаленной раны, тянущейся вдоль большого пальца к самому безымянному, из разошедшихся краев по капле сочился розовый сукровичный гной. — Простите, тётя, — пробормотал он под нос, даже звуки отдавались пульсирующей болью до самого плеча. Она стиснула в мягком кулаке край одеяла. — Молчи, дурак! Гафур, обелённый сединами старый лекарь, в задумчивости прочёсывал острую бороду сухими узловатыми пальцами, то и дело подскрипывая: — Терпите, юноша, всякая глупость должна иметь последствия. Гораздо позже, спустя годы, Дариуну рассказали, что эран Вахриз тогда вовсе не возвращался в Экбатану, как думал он, увидев дядю около постели той же ночью, когда всплыл его глупый эксперимент на выносливость. Однако дядя уже был в доме и уже перешёптывался у бликующего лунным светом витражного окна с Гафуром, то стискивая кулаки, как совсем недавно его супруга, с той только разницей, что кулаки у Вахриза были тяжелые и мозолистые от поводьев, то качал густоволосой чёрной головой. И вдруг шагнул назад с громким и твёрдым: — Вы не понимаете, кем должен стать этот мальчик! Как угодно спасите руку. Гафур подёргал себя за бороду, посмотрел на Дариуна, тот дышал сквозь зубы, сжимая их до скрипа, и сказал: — Мне потребуется нож, лампа, чистая ткань и три таза горячей воды. Очень горячей. И уберите отсюда женщин. Но Дариун знал, и в тот момент, и потом, когда его знание в один голос подтвердили все присутствующие на тот момент в доме, что леди Асма никуда не ушла, а стояла за дверью и, прижавшись лбом к резному узору на белом дереве, закусывала край шарфа всякий раз, когда он вскрикивал от пронзающей боли. А когда вопли его слились в единый протяжный вой, сползла на ковер и стала молиться. Всякий раз после, перекладывая копьё в левую руку или держа лук, Дариун напоминал себе, кому он обязан этой рукой и где был бы он, если бы её не было. Боги не наградили чету родными детьми. Ни единая из богинь не откликнулась и не одарила леди Асму счастьем подарить супругу наследника. Эран Вахриз, однако, никогда не сетовал об этом, с искренностью говоря, что на всё есть высшая сила, но однажды, когда Дариун уже достойно проявил себя в первых битвах под его командованием, сказал: — Звание эрана не передаётся по наследству, Дариун, однако если бы это было возможно, даже будь у меня родной сын, я передал бы его тебе. Дариун по достоинству оценил его слова, расслышав в них и мысли леди Асмы, и вряд ли мог бы точно сказать, что именно ему приятнее: дядино уважение или её любовь. — Я хочу отправиться завтра, — сказал он Кешваду, когда они стояли оба лицом к солнцу у парапета восточной башни замка Сален. — Тёте нездоровилось, когда я покидал Экбатану. Кешвад кивнул. — Я надеялся, ты задержишься на несколько дней, моим копейщикам не помешали бы несколько тренировок с тобой, но коль вопрос о здоровье супруги эрана, не смею тебя упрашивать. Молодой марзбан Дариун посмотрел с благодарностью. Дорога к восточной границе, куда он сопровождал шиндрианских послов, заняла не одну неделю, как и дорога обратная, и вот, в каких-то семи фарсахах от столицы, тревога, гнетущая и грызущая его изнутри с самого дня отъезда, склубилась где-то под чёрным плащом и давила на сердце, отчего не было никаких сил ждать. — Я поехал бы и сегодня, — сказал он, Кешвад, склонив голову, подобно его любимым соколам, смотрел из-под богатых бровей, — но со мной люди, я не могу оставить их без заслуженного ночлега в достойных условиях. Со спокойной уверенностью в голосе Кешвад отозвался, и слова его несли успокоение: — С ней эран, думаю, его заботы более чем достаточно. Раз уж он заботится о целом парсианском войске, то способен окружить вниманием и любимую жену. Завтра ты сам убедишься, что все тревоги напрасны. Кивнув с признательностью, Дариун уже собрался было поблагодарить за дружеское участие и попросить разрешения показать ему выделенную комнату, поскольку сон, как известно, лучший утешитель, а также скрадыватель времени, и чем скорее настанет утро, тем скорее он и его солдаты отправятся в путь, как в небе над ними, заслонив далёкое закатное солнце, возник, раскинув крылья, большой сокол. Он описал два круга над башней, издал короткий крик и опустился на обернутую плащом руку Кешвада. Тот почесал его над клювом и под шеей. — Что ты принес, Часан? Не лучшее время для полётов, хорошо, что успел до темноты. О чём думали в Экбатане, отправляя послание в такое время? Что-то срочное? Он снял свёрток с жёсткой птичьей лапы и посмотрел на печать. Маршруты всегда соблюдались строго, не в последнюю очередь для удобства передачи извещений, в Экбатане знали, что марзбан Дариун уже должен прибыть в Сален. — Это тебе. Дариун взял свёрток твёрдой рукой и ничем иным не выдал себя, пробежавшись по ровным строчкам, только сузились жёлтые глаза и сошлись на переносице брови. Кешвад не спрашивал ни о чём, они с Дариуном были знакомы с детства и понимали друг друга без слов. — Мне жаль, — сказал он глухо. — Да взойдет её душа по звёздному пути к вратам рая. С рассветом отряду сообщили, что им надлежит вернуться в столицу без командира, марзбан Дариун отбыл в Экбатану ночью. Двор был полон людьми. Близкие и дальние родственники, всякого рода военные чины, представители королевского двора, слуги, рабы, все, кто прибыл выразить соболезнования эрану Вахризу, и все, кто их сопровождал. Дариун продрался к дому сквозь запруженную телегами и лошадьми улицу, отдал коня на попечение конюха и через задний двор, минуя всех остроглазых и любопытствующих, кто пристал бы к нему с сочувствиями, прошел в дом. На чёрной лестнице было темно, и шум приглушался тяжёлой дверью в кухню, где, похоже, толпились те, кому не хватило места в общей зале. Дариун выдохнул, поправил на плечах плащ, взял шлем под мышку и раскрытой ладонью толкнул дверь. Голоса разом затихли. Он миновал кухню, где парили на печах два огромных котла, от чего повисло под высоким потолком густое и пахучее облако, прошел через длинный коридор, кто-то бросился к нему, шепнул, что Вахриз там, и указал рукой в сторону плотно закрытой двери. Дариун и так знал, где он. Он вошел в залитую солнцем комнату. Дядя Вахриз поднял голову, посмотрел на Дариуна сквозь кружащий в солнечном луче сноп серебряной пыли. — Ты?.. Пройдя вдоль окон, Дариун поочерёдно опустил занавеси, комната погрузилась во мрак — леди Асма всегда опускала их в это время, солнце в последние годы тревожило её, вызывая головные боли, — и остался стоять у дальнего. Плащ вдруг стал непомерно тяжел, как будто набрался водой, хоть и был набит только дорожной ночной пылью. На мгновенье показалось, что дядя скажет что-нибудь страшное, что-нибудь вроде «она надеялась, что ты прибудешь раньше», и что ему с этим после придется жить. Но дядя молчал. Зачесалась небритая щека, он рассеянно потянулся к ней, шлем, освобожденный из плотных тисков, упал на пол, звук, смягченный толстым ковром, заставил Вахриза вскинуть голову, морщины у глаз обозначились резче. Он окинул взглядом стол с тлеющими палочками благовоний, высокий резной комод, на комоде, незапертая, стояла шкатулка, Дариун знал, что леди Асма хранила там особо дорогие сердцу украшения. Когда он был маленьким, она в шутку прикладывала тяжёлые серьги к его ушам и говорила: «Ах, почему ты не моя дочь? Придётся отдать всё это твоей жене», — тогда он, смущённый и обиженный, убегал прочь. — Подойди, — сказал Вахриз. Дариун поднял шлем, поставил на столик. Замешкавшись, стянул плащ, он ухнул чёрным крылом на тахту, выбив облако пыли. — Я хотел бы приехать раньше, дядя. Рука у Вахриза была сухая и крепкая, она тяжело легла на дариуново плечо, стиснула, будто копьё, Дариун же стиснул зубы. — Я хотел бы… — Она не хотела, чтобы ты был здесь в этот момент. Жалела своего мальчика. Горло сжало, Дариун попытался сглотнуть, Вахриз продолжал: — Мы долгие годы просили высшие силы подарить нам дитя, и боги сжалились над нами. Я знаю, что у тебя великая судьба, мой мальчик, и все твои будущие заслуги несоизмеримо важнее счастья единственной женщины, однако пусть благосклонны будут к тебе боги за ту радость, какую ты ей подарил. Марзбан Дариун, славный воин, пример нынешнему и будущим поколениям, образчик мужества и бесстрашия, хотел бы ответить, что это ничтожная плата за то добро и материнскую нежность, что дарила ему она, но слова застряли под горлом. Он плакал.