На одну ночь... каждую ночь

Каждый раз он опасался, что Клинт не придёт, что прошлый раз всё-таки был последним, что больше ничего не повторится. Но тот приходил неизменно, где-то внутри себя обещая, что теперь уж это будет точно в последний раз, но при этом осознавал, что обещание самому себе выполнено не будет. Их больше ничего не объединяло, они были врагами, но одно было у них общим: одиночество. Одиночество жило ядовитой змеёй, кусающей каждую минуту, отравляющей болезненным леденящим ядом каждый миг. И это было спасением, каждый понимал, что так нельзя, но не прекращал эти встречи в заброшенной квартире на окраине Нью-Йорка. Каждый отчаянно жаждал тепла и понимания, а понять они могли только друг друга. Им не нужны были прелюдии, неведомы были те самые смущённые метания, когда двое приходят в спальню, понимая зачем они это сделали, но ещё не приступили к самому действу. Лучник сразу притягивает к себе мага, впиваясь грубоватым поцелуем в мягкие тонкие губы. Они всегда балансируют на грани грубости и, порой, жестокости. Бартону нравится то, что его любовник не человек, что можно быть несдержанным, что ему невозможно причинить настоящую боль, которая не будет отголоском наслаждения... Но божество выглядит в руках хрупким и беспомощным, будто и не может сейчас порвать на ленточки, если захочет, ведь он куда сильнее. Но трикстер подчиняется, послушно вжимается в знакомое тело, чувствуя как по организму разливаются первые волны тепла, того тепла, ради которого он приходит сюда. Ётун поводит пальцами, и одежда на обоих исчезает, чтобы появиться рядом на тумбочке. Ещё одна мера предосторожности... Никто не знает и не должен узнать, а порванная в нетерпении одежда - лишняя улика. Клинт тут же роняет любовника на постель и чуть ли не вгрызается зубами в тонкую бледную шею. Маг запрокидывает голову, позволяя человеку делать всё, что тому хочется, на грани сознания отмечая, что мечтает о том, чтобы хоть раз почувствовать нежность среди этих грубых варварских ласк, чтобы хоть на миг можно было обмануть самого себя, поверив, что это не просто отношения на одну ночь... каждую ночь. Но лучник не знает об этих мыслях и продолжает вгрызаться в тонкую шелковистую кожу, которая не будь божественной, уже бы покрылась кровоподтёками и синяками. И она покрывается, но лишь на мгновения, а потом синева выцветает, уступая место жёлтому пятну, которое и само через пару секунд растворяется в молочном цвете кожи. Локи выгибается всем телом в отчаянном желании оказаться как можно ближе, вжимается в Бартона и нетерпеливо стонет. Ему сейчас одновременно хочется как можно быстрее ощутить полную близость, но он и боится этого, ведь чем быстрее всё начнётся, тем быстрее и закончится, тем быстрее он снова останется один. Тем не менее, желание начинает диктовать свои условия, замутняя рассудок, избавляясь от связных мыслей и, наконец, притупляя ноющее чувство одиночества где-то в сердце. И Лофт понимает, что готов на всё ради этого ощущения свободы от самого себя, от своего сердца, которое не желает окончательно покоряться холоду Ётунхейма и поэтому страдает от острых граней льда, диктуемых второй сущностью. А второй ли, если она отступает лишь на краткие мгновения близости со смертным? А Клинт всё сильнее вгрызается в белую кожу, сжимает запястья и бёдра до синих отпечатков пальцев, наваливается всем телом. Он будто пытается выплеснуть сейчас всю свою ненависть к врагу, к миру, что так не справедлив, к себе, что приходит к Локи и не может устроить свою жизнь. Секс - как борьба, как доказательство самому себе неведомо чего, как сражение с внутренними демонами. Но Локи лишь послушно постанывает под этими грубыми ласками, беспрекословно подчиняется, бесстыдно разводит стройные, но с крепкими мышцами ноги, предлагая всего себя. И Бартон шалеет от этой послушности того, кто днём взрывает всё на своём пути, того, кто зарекомендовал себя самым независимым божеством всех пантеонов, того, кто сам однажды подчинил волю стрелка, сделав своей марионеткой. А сейчас вот расплачивается очередным синяком, очередным укусом, пусть следы достаточно быстро исчезают. - Хочешь этого, моя маленькая сучка? - шепчет стрелок в аккуратное ухо бога, тот лишь что-то неразборчиво стонет, привлекая ещё ближе к себе, а сам еле сдерживает подступившие слёзы. Боль, издевательства... всё это так не похоже на настоящие чувства, на то, что хочется ощутить хоть раз. Но кто подарит любовь выродку-полукровке? Монстру? Так что остаётся лишь эта болезненная привязанность к смертному, единственному, кому хоть немного не всё равно, пусть и в такой странной извращённой форме. Лафейсон сам отдаётся этому неправильному тёмному желанию, в котором притупляется боль, ослабевают чувства и эмоции, в котором есть блаженная пустота. И пальцы, скользящие по телу, с силой проводящие по рёбрам, задевающие сморщившиеся в горошины соски, начинают доставлять удовольствие. Тело само расслабляется, когда два грубых пальца насухую проникают в уже давно привыкшее к такому отверстие, крутятся там, грубо задевают простату, принося мучительный разряд тока, ещё сильнее окунающий в безумие. И стрелок практически сразу входит, на всю длину, не ждёт, а сразу начинает двигаться, что-то рыча на ухо про шлюшек с аппетитными задницами. Иногда хочется скинуть с себя этого человека, так пренебрежительно относящегося к богу, но тогда он уйдёт и не вернётся, тогда от одиночества уже не спасёт никто. И маг обвивает сильными ногами крепкие бёдра Клинта, подстраивается под ритм, запихивает и так потрёпанную гордость куда-то в мысленный подвал. Боль в чуть надорванном таким отношением анусе проходит почти сразу, кожа сращивается, мышцы принимают в себя чужеродный орган, жаль, что на душу ётунская регенерация так не действует. Локи начинает сам насаживаться, поддаваться вперёд, сам находя те движения, приводящие к попаданию в нужную точку внутри. Вроде секс - слияние тел, близость и все дела, а оказывается, что каждый сам за себя. Не хватает только для полной картины обнажённых кинжалов у глоток друг друга. Маг запрокидывает голову и истерично смеётся пришедший на ум мысли, такой безумной, но удивительно подходящей под ситуацию. Бартону же всё равно, он лишь пользуется открытой шеей и оставляет ещё пару своих меток. Лофт не остаётся в долгу, покрывая безумными и беспорядочными поцелуями лицо, шею, ключицы стрелка, расцарапывает спину, словно пытаясь оставить метки: "моё!", пытаясь тем самым забрать себе этого человека, больше чем просто на этот ненормальный секс, показать всем, что этот смертный его и больше ничей, что не отдаст... Но прекрасно знает, что этого не будет и сам по окончанию сотрёт свои "клейма". А так хочется иногда представить, что связь всплывёт наружу, что лучника выгонят из рядов этих придурков в плащах, что ему будет некуда идти... кроме как к своему любовнику. К любовнику, который единственный примет, когда отвернётся весь мир, и тогда они и правда будут равны - два одиночества. И тогда Клинт поймёт, тогда не будет отталкивать и ненавидеть, тогда будет что-то большее. Но это лишь мечты и безумные фантазии. А в реальности лишь грубые движения, втрахивающие в матрас, со всей злостью, со всем отчаянием. Локи прикрывает глаза, чтобы не видеть напряжённую вертикальную морщинку между колких серых глаз, концентрируясь ли на ощущениях двигающейся плоти внутри, на руках, всё же иногда проводящих с некоторым подобием нежности, всё-таки доставляющих удовольствие. - Клинт, прошу... - стонет маг, балансируя на грани оргазма, но не способный свалиться за неё. И, чувствуя мозолистую грубую руку на своём члене, прогибается так, что у обычного человека сломался бы позвоночник. Блаженная пустота, сияющая, взрывающая сознание на миллиарды осколков и собирая вновь. Лучник сваливается следом за ощущением разлившегося внутри жидкого тепла. И вот тот момент, ради которого было всё это безумие. Стрелок просто тихо лежал у него на груди, такой тёплый, такой настоящий... И если прикрыть глаза, то можно представить, что всё это не просто так, что у них что-то есть, что сейчас этот смертный улыбнётся ему и только ему, скажет что-нибудь тёплое. Сладкая ложь, затекающая на эти пару минут в сердце, позволяющая жить дальше, согревающая, дающая призрачную надежду. Будто Клинт сейчас не поднимется, будто не станет деловито одеваться, почти не смотря на своего любовника, будто не бросит сухо, что больше не придёт, будто не уйдёт, вновь оставив в одиночестве, а ётуну только и останется, что свернуться на нагретом месте, отсчитывая часы до новой встречи. - Локи... - маг вскинул взгляд. Впервые Клинт назвал его по имени, впервые... Может это?.. Может?.. - Я больше не приду. Правда не приду... Я нашёл девушку, я женюсь. Прощай, Локи, - лучник провёл пальцами по его щеке всё-таки нежно, всё-таки хоть с какими-то чувствами. Внутри отчаянно защемило. Неужели всё? Неужели больше не будет даже этих кратких мгновений? А Клинт уходил и, кажется, теперь навсегда. Он не лгал... не лгал сейчас даже самому себе, просто уходил. И это было больно, просто физически больно осознавать, что он больше никому не нужен. И не смотря на всё это, Лофт продолжал где-то внутри верить, он всё равно пришёл на следующую ночь и на следующую, и на следующую... Но никого... Одиночество убивало и ело изнутри, сжигало, заставляло страдать. И однажды, прикрываясь мороком и идя по улице, ас заметил его и... её... Блондинка улыбалась, о чём-то увлечённо рассказывала, а Сокол смотрел... Смотрел с такой любовью и нежностью, с таким обожанием, как никогда на самого Локи. Бог обмана следовал за ними невидимой тенью и всё больше сжимал кулаки до крови под ногтями. Он называл её Барбарой*... Он прижимал её к себе... Он был счастлив... И это было больнее всего: знать, что ты больше никогда не будешь ему нужен, ведь он счастлив, и счастлив без тебя. Это было выше его сил: вот так просто отпустить его, позволить жить без него. Пусть мелочно, пусть эгоистично, но почему он единственный должен чувствовать себя одиноким? Он тоже хочет счастья, тоже хочет тепла и любви, пусть и такой извращённой, нелепой, но ведь кроме неё у него ничего нет и не было, а теперь вот отняли последнее. И Локи сорвался... Нет, он не убил эту женщину своими руками, не стал уничтожать мир, не потерял рассудок. Но он смог найти информацию об этой девчонке, да слил её своим так называемым союзникам, не раскрывая себя. А кто из "злодеев" откажется прибить одного из супергероев, зная истинное лицо? Бартон был безутешен, потеряв невесту. Он рвал и метал, пытался найти виноватых, даже нашёл их и убил, но, естественно, не смог узнать от кого пришла информация. А в его груди росла дыра боли и одиночества, темноты. И он знал единственный способ хоть на краткий миг забыться и уйти от реальности и той самой дыры, что излечила его Барбара. Странно, но Локи всё же был в той квартире, словно ждал, но сейчас было на все странности плевать. А сам Бог лишь скрывал улыбку, прижимая к себе трясущегося человека, чувствуя, как тот рыдает у него на груди. Вины не было, не было мук совести, всё заглушало чувство тепла. Его человек вернулся, его человек нуждается в нём, его человек прижимается, ища защиты. В этом порыве было больше чувств, чем за все те месяцы встреч каждую ночь. И было хорошо... просто хорошо от осознания, что больше никто не отнимет его птичку, никто не оставит одного... А потом Клинт в едином порыве опрокинул божество на постель, стараясь выместить всё, что было на душе. И пусть он вновь ненавидел весь мир и себя, пусть опять была грубость, но в каждом движении хотя бы на микроскопическую частицу было больше чувств. Совсем незаметно, но больше... * Барбара Морс (Пересмешница) - по комиксвёорсу была женой Бартона.