Жертвология

I. Джоанна просыпается задолго до рассвета. Хочется в туалет, но выбираться из-под ветхого одеяла не тянет, и она лежит неподвижно, понимая, что рано или поздно придется спустить ноги на холодный пол и бежать во двор. Вздохнув, она слезает с кровати, которую делит с девочкой по имени Анна. В спальнях по ночам дикий холод, и воспитатели разрешают спать по двое. Если, конечно, вообще заглядывают в спальни — к вечеру все они, как правило, мертвецки пьяны. Когда-то у Джоанны Мэйсон был дом и родители. Несчастный случай на лесопилке восемь лет назад сделал девочку сиротой. Единственная оставшаяся в живых родственница, престарелая тетка отца, и за собой-то с трудом ухаживала. Джоанна оказалась в приюте. Изредка перепадали гостинцы, пока папина тетка еще была жива, но что та могла себе позволить? С десяти Джоанна осталась совсем одна и приучила себя к мысли, что в этом мире ей не на кого рассчитывать. Привыкла драться за свою порцию еды в столовой — чужого не отбирала, но свое не уступала никогда, и за более-менее целые вещи. Два раза в неделю все дети мылись в огромной прачечной, в которой всегда сквозило из расположенных высоко под потолком окон, там же и стирали свои нехитрые вещички в огромных котлах. Иногда им разрешали согреть воды, но чаще всего приютские полоскались в ледяной. Если зазеваться, то можно было лишиться собственной одежды и до следующей стирки ходить в чем-нибудь совсем драном или неподходящем по размеру. Джоанна долго сидит в туалете, пользуясь тем, что еще слишком рано, и никто над душой не стоит — выходи, мол, поскорее. От волнения кишки скручивает узлом, уж на что ее желудок привычен к приютской бурде, а болит хуже чем в тот раз, когда с мальчишками они попробовали поджарить крысу. Джоанна прислоняется лбом к двери ветхого сооружения. Сегодня день Жатвы. Четыре раза до того она стояла в толпе детей — они, приютские, привыкшие порой нещадно колотить друг друга, все равно держались вместе, и слушала, как вызывают кого-то другого. Почти всегда —из бедных семей или кого-нибудь из приютских. *** Но не в этот раз. Сжав кулаки, Джоанна идет к помосту. За приютских никто не вызовется добровольцем. Кто-то всхлипывает за спиной. Может быть, Анна, которая сегодня ляжет спать одна. Глаза самой Джоанны совершенно сухи. Женщина-сопроводитель выкрикивает имя мальчика-трибута. Не из приютских, но такой же слабенький и тощий, на голову ниже Джоанны. Не жилец, понятное дело. Самый молодой победитель на Играх — Финник Одэйр из Четвертого, победил три года назад. Ему было четырнадцать. В двенадцать — а именно столько этому мелкому, — нечего и надеяться хотя бы до вечера дожить. Пацана зовут Джесс или Джефф или как-то там. Да ей-то какое дело. Что ж, по крайней мере, с приютом покончено. С ненавистной школой и четырехчасовыми — пока еще, — сменами на лесопилке. Попрощаться к ней не приходит никто. Приютских, как и в прошлые разы, мигом согнали с площади. Шестьдесят седьмые голодные игры объявляются открытыми. До последней детали совершенная карательная машина. Весь этот треп, что двадцать три детских трупа раз в году — это плата за грехи повстанцев, пошедших против Капитолия, — просто рваная тряпка, которой наспех прикрыли кучу блевотины кого-то из перебравших на празднике гостей. Прислуге уж точно не поздоровится. Подталкиваемая в спину распорядительницей, Джоанна садится в поезд, который повезет ее в Капитолий. Надежды и стремления, которые были с ней в прежней жизни, сейчас кажутся такими жалкими, что даже вспоминать не хочется. Джоанна никогда не играла в карты на деньги, просто не на что было, да и ни на что другое не играла, спасибо, с этим к кому другому, а теперь она самой себе представляется просто ставкой, да, идиотской ставкой в игре, в которую ни за что не выиграть. *** В вагоне, отведенном под столовую, сопроводительница трещит без умолку, Джефф или Джесс сидит тише воды ниже травы, а Джоанна времени даром не теряет — набивает живот всем, до чего только может дотянуться. Весь стол в ее распоряжении — дамочка-сопроводительница ест всего по крохотному кусочку, в Капитолии иметь лишний вес просто верх неприличия, мальчишка тоскует над грудой гуляша, крошит хлеб в тарелку. Джоанна сбрасывает на пол освободившуюся тарелку и, видя, что никто не притрагивался к блюду с жареной рыбой, тащит его по столу к себе, сминая скатерть. Может, ее и стошнит потом после всего этого изобилия, но надо пользоваться случаем. В приюте рыба доставалась воспитанникам только в виде костей в супе с разваренными капустными листьями. — Ешь, придурок, — с набитым ртом обращается Джоанна к Джеффу или Джессу. — Там почти все парни будут раза в три тяжелее тебя. Мне насрать, конечно, если тебя укокошат в первую же секунду, ну да хоть поешь напоследок приличной жратвы, не будь идиотом. — Мисс Мэйсон, что за манеры! — прикрикивает сопроводительница. Джоанна вспоминает, что ту зовут Фабиана, первый год на Играх, вот и строит из себя. — Извините, мисс Фабиана, — Джоанна комкает салфетку и запускает палец в соусник. — У меня ужасные манеры, это правда. Я же выросла в приюте, среди настоящего отребья. Вы же сможете с этим что-нибудь сделать? *** В ее купе тепло, постель застелена чистым новым бельем, такого у Джоанны не было никогда — что уж говорить о приюте, она и дома спала на штопаных-перештопаных простынях. Доев утащенные со стола булочки, Джоанна сбрасывает одежду на пол и забирается в постель. Нужно поспать. Сколько ни осталось времени до игр, начинать новый день, трясясь от недосыпа, она не хочет. Завтра первая встреча с ментором, завтра к вечеру поезд доедет до Капитолия, завтра, все завтра. На данный момент живых Победителей в Седьмом всего двое, и среди них ни одной женщины. Чума, в свои пятьдесят выглядящий на все семьдесят, болезненно худой, руки вечно трясутся. Настоящего его имени Джоанна не знает. Есть еще Волк, здоровенный мужик лет сорока. Когда Джоанна еще жила дома, ему почти удалось вытащить с игр девушку, та вошла не в восьмерку даже, а в тройку. Настоящее чудо для Седьмого. Джоанна Мэйсон восемь лет жила в приюте и знает, что чудеса если где и случаются, то не ближе соседней улицы, и уж точно не с ней. Джоанна засыпает. II. Фабиана колотит в дверь купе, и Джоанна просыпается. Принимает обжигающий душ — впервые в жизни. Надевает новые хорошие вещи, с удовольствием разглаживая их на себе ладонью. Даже немного жаль, что девчонки сейчас ее не видят. В хорошей одежде даже самое чучело из них, прыщавая Пэт, и то неплохо бы смотрелась. Джесс или Джефф уже в столовой, пьет молоко, заедая сладкой булкой. На какое-то мгновение Джоанне становится по-настоящему жаль паренька. Совсем ребенок. Ходячий труп, впрочем, как и она сама. Фабиана трещит и трещит о том, какой же важный сегодня день. Ну уж точно важный — первый из последних из ей отпущенных. Джоанна набивает живот, внимательно прислушиваясь к своим ощущениям. Не тошнит от непривычной еды. Ну и отлично. Входит Волк, невыспавшийся и мрачный, как и всегда, когда сопровождает трибутов. Джоанна не знает, бывает ли тот когда в хорошем или хотя бы нормальном расположении духа. Он уже давно на играх в качестве ментора, сменил Чуму лет пятнадцать назад. — Тебя не с чем поздравить, девочка. И тебя, парень. Возможно, через несколько дней вы будете пытаться убить друг друга, если сумеете прожить достаточно долго. Моя задача — сделать так, чтобы это получилось. Вы, конечно, захотите, чтобы я учил каждого отдельно. — А бывает по-другому? — впервые подает голос Джефф. Или Джесс. — При мне ни разу по-другому не бывало, Джесс. И меня Чума учил отдельно. Когда бывал в сознании, конечно. Так вот как все-таки зовут мелкого. Не то чтобы важно было непременно знать имя того, кому, возможно, придется свернуть шею или перерезать горло через несколько дней. — Отдельно будет лучше. И правильнее, — отставив в сторону воняющую чем-то горьким чашку, вмешивается Фабиана. Кажется, эта бурда называется кофе. — Извини, но твоего мнения, милочка, я не спрашивал. Сомневаюсь, что у тебя достаточно опыта, чтобы об этом судить, дорогуша. Фабиана поджимает губы, и завтрак заканчивается в полном молчании. *** — Наш дистрикт не пользуется популярностью у спонсоров, уясни это для себя сразу. Волк улыбается. Джоанна во все глаза смотрит на него. У ее ментора уродливый, как будто на живую нитку сшитый шрам от правого уголка губ до самого уха. И нет нескольких пальцев на левой руке. Конечно, медики из Капитолия запросто могли бы все поправить, но тот, видимо, захотел оставить все как есть. — Так что запомни — во что бы тебя ни нарядили стилисты, что бы там такое ни было сказано на интервью — никто тебе не поможет. Если только не случится чуда. Думаю, ты и сама знаешь — чудеса всегда случаются с кем-то другим. На соседней улице, детка. — Я давно уже рассчитываю только на себя. — Прекрасно. Вот и не пытайся им понравиться. Мы традиционно не в фаворитах. Верити, так ее звали, ту девчонку, что как-то вписалась аж в тройку оставшихся, получила от распорядителей всего три балла. Уже ближе к финалу на нее начали ставить, но никто из спонсоров так и не помог. Жители нашего Седьмого с трудом наскребли ей на пачку галет. — И тебе тоже никто не помогал? — Только когда я уложил своего шестого, и поверь мне — это последнее, о чем я хочу сейчас вспоминать. Джоанна помнит, что когда-то Волк потерял на играх свою тринадцатилетнюю сестру. Через два года вызвали и его, и он выжил, справился. Ножом умел пользоваться не хуже профи, а уж когда появилась возможность заполучить топор, спонсоры устроили свалку у столика, за которым сидел и напивался Чума. — Хорошо. Значит, я могу не пытаться им понравиться. С этим как раз проблем никаких. У нас в приюте умников и красоток негусто было. Да и красоткой лучше было не быть, это уж точно. Но я так понимаю, что если пошлю их в прямом эфире к такой-то матери, то… — Манеры, детка. Вспомни мисс Фабиану — не огорчать же эту птичку. А если серьезно, то твой шанс, как он мне представляется, заключается в том, чтобы никто не знал, чего от тебя ждать. Хотел бы я посоветовать тебе быть собой, но ведь ты наверняка после призыва быть честной заявила бы, что хотела бы сунуть их в станок для распилки бревен. И тебе вполне хватит свирепости на это, детка. Но тогда тебя могут убить первой, даже если ты не полезешь в свалку возле Рога Изобилия. — Мне играть слезливую кретинку? — Ну зачем же так в лоб. На параде трибутов можешь помахивать рукой и растерянно улыбаться — вроде не веришь, кто ты и где вдруг оказалась после своего захолустья. Насчет поведения на тренировках поговорим отдельно. Через пару часов подъедем, а я все еще не поговорил с нашим молчуном. На твоем месте я бы пошел и раздобыл еще чего-нибудь пожевать, это самое хорошее, что только есть в этом поезде, детка. Ты должна сыграть жертву — достаточно убедительно, чтобы все купились. Подумай пока, как будешь это делать, а потом все обсудим. Я за тебя отвечаю. — Головой, что ли? — Да нет. Укокошат тебя у самого Рога — мне никто и слова не скажет. Я отвечаю за тебя перед своим самолюбием. Наш гребаный дистрикт давно ждет победительницу — и все никак. А разве мы хлюпики? Разве не заслуживаем этой чести? Так тебе понятнее? — А то как же. *** Джоанна выходит в коридор, стоит там, глядя на проносящиеся слишком быстро пейзажи — многоцветная стена, ничего и не разглядишь толком, и думает, может, в словах Волка и правда есть резон. Ей шестнадцать, она не самая высокая из девчонок в приюте, зато почти самая крепкая, несмотря на худобу. Если нарядят в платье без рукавов, все увидят, что она далеко не слабачка. Начнешь отпахивать каждый день кроме воскресенья на лесопилке — либо помрешь, либо задохликом быть перестанешь. Джоанна Мэйсон неплохо бегает и с единого удара топора раскалывает толстенное полено — но куда ей против профи. Сидеть и не высовываться вроде бы даже неплохая стратегия. Капитолийцы припрутся смотреть, как трибуты друг другу кишки выпускают, может, и лучше, что на нее внимание обратят в последнюю очередь. Или в предпоследнюю, если считать чертова Джесса. Любая ошибка, любое выпадение из образа может стать фатальным. Убьют, и для нее все кончится. Плаксивая дебилка — почему и нет, если это поможет выжить. Чем черт не шутит, вдруг она станет первой в истории победительницей из Седьмого. Сесть и спокойно дать себя убить — это не к ней. Сыграть жертву и быть жертвой — совсем разные вещи. Джоанне хватает ума, чтобы понять это, пусть в школе она ученица далеко не из первых. III. Чувствуя себя ощипанной, как куриная тушка, после обработки командой подготовки, Джоанна покорно подставляет руку под укол. Не убьют же ее, по крайней мере, до начала игр. — Что это? Тетка, затянутая в белое, поясняет сквозь зубы: — Это чтобы у тебя не открылось кровотечение, пока ты на арене, милочка. Или чтобы не залетела там ни от кого. — Спасибо, — рычит Джоанна. Но на самом деле она не против. Затыкать течь каким-нибудь там мхом, если повезет и Арена будет в лесу, ей вовсе не улыбается. А другой исход так и тем более. *** В начале года она сделала большую глупость. Одна из девчонок постарше, Мишель, предложила подзаработать. Говорили, это вполне себе норма. Никто из приютских не осудил бы и не стал смеяться. Девчонки посимпатичнее имеют шансы не засыпать каждый раз голодными, если поведут дело с умом. С умом — означало выбрать нужного человека. У Мишель и ее нескольких подружек не торчали ребра и не лезли клоками волосы. И опять же — тебе заплатят, или, по крайней мере, дадут хорошей еды. Джоанна никому из парней не позволяла ничего серьезнее обнимашек, и то — только чтобы согреться, прочие тисканья и слюнявые поцелуи ее мало привлекали, другие пусть делают что хотят, но только ее чтоб не трогали. Она без разговоров освобождала спальню, если кто вдруг приводил парня. Или просто отворачивалась к стене или утыкалась носом в шею Анны, если парочка забивала на стеснительность и просто отгораживалась от остальных продранным одеялом. Однажды Джоанна была зажата в угол пьяным воспитателем, но так сильно двинула его по башке, что тот вырубился, а наутро ничего не помнил. С тех пор даже если Анна ненароком обнимала ее во сне и придвигалась ближе, если совсем замерзала, Джоанна вскидывалась и сталкивала с кровати соседку, а уж потом просыпалась. Джоанна глотнула дрянной самогонки, которую буквально влила в нее Мишель, и не сопротивлялась, когда на ее затащили в прачечную и как следует отполоскали в громадном котле, а потом нарядили в самое лучшее, что только смогли отобрать по всем четырем девичьим спальням. — Вот теперь ты совсем красотка, — захихикала Мишель, разглядывая ее. — Пойдем, пойдем. Джоанна не особо ориентировалась в этой части дистрикта. Да и с чего бы ей забредать в кварталы для богатеньких? По пути она то и дело прикладывалась к бутыли Мишель, и когда прибыли на место, в голове уже шумело и бултыхалось, ноги и мысли заплетались, а лицу было горячо-горячо. Все последующее Джоанна помнит смутно, хотя для нее давно уже не осталось почти никаких жизненных тайн. Ее оттащили от остальных девчонок и усадили на что-то мягкое в угол, в одну руку сунули какую-то сладость, то ли пирожное, то ли лепешку со сладким жирным кремом, а во вторую — шипучую кислую бурду в высоком стакане. После расплаты Джоанну сразу стошнило прямо на валяющиеся на полу чужие шмотки. Долго потом она колотилась в панике, считая дни, но месячные пришли почти точно в срок. А к синякам на лице Джоанне было и не привыкать. Мишель с подругами ее с собой больше не брали, не отлупили, и на этом спасибо. Так что этот укол может оказаться вдвойне полезной штукой. Ради выживания, ради победы, почему нет, может быть, она даже кого-нибудь к себе подпустит. *** Капитолийцы празднуют нестерпимо громко. Сквозь стекла — почти во все стены, — прорывается плотный гул, заползает в уши, вторгается в мозг. Они празднуют двадцать три грядущие смерти. Не двадцать четыре. Это самое важное. Даже если победитель растерял половину кишок и конечностей, он все равно выживет. Если ты на играх, тебя продают на несколько недель или дней, и это уже после пожизненной продажи. Ну как еще, а не продажей по дешевке, назвать жизнь в дистриктах? Ты и твоя жизнь — дешевка. Залежалый товар, сменившая трех хозяев или снятая с мертвяка одежда. *** Ее стилист — отчаянно молодящийся мужчина по имени Френч. Или это фамилия? Хрен разберешь этих капитолийцев. Он не слишком четко выговаривает некоторые звуки, потому что лицо изуродовано подтяжками. По контуру губ вживлены драгоценные камни, на обеих руках от основания среднего пальца до ключиц татуировка — старомодная застежка-молния. — Нам тут работать и работать! — взволнованно ахает Френч, и Джоанна без раздумий скидывает халатик из невесомой ткани, чтобы предстать перед ним голой, хотя тот даже попросить не успел. Все равно это вовсе не мужчина, да еще и разрядит ее как кусок мяса на продажу. Ей уже и не впервой, знаем, плавали. Может, только ноги раздвигать не надо. А тут еще и бедненькую-несчастненькую изображать перед рылами этими зажравшимися. *** Спустя несколько часов Джоанна смотрит на свой наряд и изо всех сил сжимает кулаки, чтобы не разораться. Какое же это дерьмо! Кажется, ее нарядят поленом — просто завернут в полосу ткани, имитирующей узор древесной коры, и из этого рулона будут торчать только руки, ступни и голова. А на голову — венок из веток и зелени. Красота, да и только. Джоанна вспоминает, что обещала Волку, и глотает свой гнев. Ее русые волосы выкрасили в коричневый цвет с вкраплениями зеленого — как будто кто-то пережрал зелени, а потом просрался, но пойдет в плюс, если так и оставят, а на арене будет лес. Дополнительная маскировка. Посмотрев на наряженного Джесса, Джоанна не выдерживает и разражается смехом, утирая выступившие слезы краем своего наряда. Мальчика одели в костюм лесоруба — комбинезон из грубой ткани и клетчатая рубаха. Умора, да и только: бревно и дровосек. Да еще и дровосек ниже своего полена на целый фут. Пацан во все глаза таращится на венок из настоящих, черт бы их подрал, веток и травы, который нацепили Джоанне на голову. Весит это чудо фунтов десять, не иначе, жаль, не дадут с собой на арену, жаль — потому что им даже профи можно зашибить. Джесс робко улыбается, глядя на Джоанну, и та, прекратив смеяться, нашаривает в своем венке сосновую шишку и грозно обещает: — Только хихикни, и я засуну тебе это в задницу, напарник! *** Парад трибутов — жалкое зрелище. Мимо нее проезжают облаченные в сверкающие шмотки трибуты Первого, наряженные древними воинами трибуты Второго, блестящие какой-то серебристой тканью, как рыбьей чешуей, представители Четвертого… и тут она с этим, мать его, Джессом. Джоанна отлично помнит наставления Волка, поэтому в нужные моменты округляет глаза и робко машет толпе. Джесс стоит, вцепившись в ее пальцы, Джоанна пытается оторвать ручонку гаденыша от своей, но не получается, ну и плюет в итоге на это дело. Теперь все выглядит так, как будто она его, черт подери, заботливая мамочка, которая сейчас начнет подтирать детенышу сопельки. Джоанна кривится в ярости, но берет тут же себя в руки. Мамочка так мамочка. Как раз для образа слезливой идиотки. На самом деле от всех этих слепящих огней ей и правда хочется расплакаться. Для правдоподобия Джоанна щурится и шмыгает носом, и тут же снова навешивает на себя робкую улыбку. *** Сраный президент Сноу бормочет что-то там с трибуны, а у нее все тело отчаянно чешется под кретинским нарядом. Малыш Джесс все сжимает ее руку, и в качестве защиты от отравления перебором идиотизма в этот погожий вечер она решает сосредоточиться на том, чтобы украдкой разглядеть соперников на ближе всего стоящих колесницах. Ну не внимать же, в самом деле, нетленным высказываниям президента, из-за которого скоро сдохнешь на потеху сотен тысяч бездельников. IV. На тренировках Джоанна держится особняком. Как и большинство парней и девчонок из бедных дистриктов. Профи обосновались в секциях оружейного боя, парень и девчонка из Восьмого, где ни единого кусочка леса, торчат возле инструктора, который объясняет, как разжигать огонь без спичек и ставить силки на зверя. Джесс зачарованно наблюдает за профи, подходит слишком близко и стоит там, пока парень из Первого не обещает убить его первым, как только игры начнутся. Джесса как ветром сдувает — ну и отлично, потому что Джоанна и не собиралась защищать его от профи. Ее бы саму кто от них защитил. С потерянным видом Джоанна бродит от секции к секции, неплохо проходит тест на знание съедобных насекомых и прочей дряни, даже заводит беседу с инструктором, как лучше приготовить змею. Учиться разжигать огонь без спичек ей вовсе не нужно. А остальные пусть лучше не знают об этом. Практически все, кроме профи, впервые берутся за оружие. Джоанна поднимает грозного вида копье и рассматривает его, взвешивает то в правой руке, то в левой, потом неуклюже замахивается, стоя в десяти шагах от манекена-цели, — копье, естественно, летит мимо. С такого расстояния попала бы и она. Хотя бы куда-нибудь. Обычной палкой даже лучше вышло бы. А на топоры, выставленные рядом с копьями, Джоанна даже и не смотрит. — Брось, Седьмая, пока не покалечилась, — смеется девчонка из Четвертого. Вздрогнув, Джоанна поспешно возвращает второе копье на стенд и пятится к стене, возле которой сгрудились такие же неудачники, как и она сама — мелочь из Пятого, там мальчишка еще меньше Джесса, а в девчонке где только душа держится, и мальчик в толстых очках из Шестого. Утомительно это, притворяться совсем уж неумехой. Да, она не побоялась бы выйти против любого в приюте или в школе, пусть из старших, но тут совсем другое, не до гордости. *** — Запомни, внимание будут обращать только на самые высокие и самые низкие баллы. Держись середины — пятерка или шестерка окажется в самый раз, — говорит Волк, цепляя на вилку кусок мяса. — А сколько набрал ты? — Девять, но мне и не нужно было строить из себя беззащитную девчонку. — Потому что ты не был девочкой? — Вот именно. Парень я уже тогда был здоровый. — Как сейчас? — ухмыляясь, уточняет Джоанна. Тот до сих пор ничего о себе не рассказывал. — Почти. Тут не стоило и пытаться показать, что я испугаюсь лезть в драку или дам себя укокошить кому угодно, — невозмутимо отвечает ее наставник. Джоанна смотрела повтор игр с участием своего ментора, но это было настолько давно, что многое просто стерлось из памяти. Ну так ведь и после выступления трех пар профи, которые никогда ниже девятки не получали, ей и стараться особенно не придется, чтобы распорядители оценили ее на средний балл. *** Джоанна входит в громадный зал и нашаривает взглядом сидящих на возвышении распорядителей. Зарядить бы в них чем-нибудь! Но нельзя. Ее топор попадает в цель без промаха, с ножом гораздо хуже, а ведь достать его у Рога Изобилия гораздо проще, чем меч или копье. Или топор, да. Джоанну оценивают на семерку, чуть выше, чем велел ей ментор. Не страшно, все равно после представления, устроенного на тренировках, на нее никто не посмотрит как на потенциальную соперницу, которую стоит убить сразу же. Джесс получает четверку, все профи и крупная девчонка из Десятого — высокие баллы. Девять или десять. Расклад самый обычный, скоро придет время его разыграть. *** Для интервью Френч обряжает ее в платье под цвет волос, сшитое из бесчисленных лоскутов разных оттенков коричневого и зеленого, подпоясывает золотистой лентой и торжественно, будто подарок вручает, протягивает пару плетеных из древесной коры туфелек на плоской подошве. — Вот дерьмо-то, гребаные тапки! — жалуется Джоанна. Фабиана скачет вокруг, кудахча и размахивая руками, сетуя на невоспитанность подопечной. — Да не верещи, не буду я выражаться со сцены. Но тапки эти правда дерьмо. Впрочем, спасибо, что не деревянные башмаки. Троица из группы подготовки угодливо хихикает. *** Цезарь улыбается так лучезарно, что вот-вот, и поверишь, что ты для него самый дорогой гость. Понятное дело, что подобные штуки не для тех, кто привык жить с постоянно вздыбленной шерстью. Но шоу есть шоу, и Джоанна тоже улыбается, пожимая протянутую руку, и садится в кресло, чинно расправив платье на коленях. Цезарь и труп разговорит, так что она с удивлением обнаруживает, что рассуждает о мебели из ценных пород дерева, такой шикарной и в Доме Правосудия не сыщешь, а здесь, в Капитолии, так на каждом шагу. Джоанна щебечет, представляя про себя, что и как проделала бы, скажем, вон с той кретинкой из второго ряда при помощи трех ножек стола, чтобы стереть идиотскую ухмылку с ее рожи. Зрители умиляются непосредственной девчонке из глуши, Цезарь неутомимо сыплет шутками, а у Джоанны, хоть сегодня и нет на ней идиотского головного убора из сучьев и шишек, вдруг начинает отчаянно болеть голова, будто стиснутая раскаленным обручем. Сопровождаемая средней силы аплодисментами, Джоанна с радостью скрывается за сценой. V. В старые времена, говорят, верили, что детей приносит аист. Многих из них, в таком случае, проклятая птица принесла прямехонько на помойку. Френч, оказывается, будет сопровождать ее до самого начала игр. Может, не такой уж он и придурок — по крайней мере, перестает болтать без умолку. Раздевшись до белья и спешно натягивая одежду, в которой ей предстоит провести от нескольких минут до нескольких недель, это уж как получится, Джоанна гадает, что же будет на арене. Майка с длинными рукавами, свободные штаны, легкая куртка — все темного цвета. Темно-зеленый, темно-серый, темно-коричневый. Маскировочная расцветка. Может, будет лес. Тогда у нее и правда будет шанс, и все эти кривляния окажутся не напрасны. День будет солнечным, дамы и господа! Прекрасный денек для беззаботной прогулки и встреч с друзьями! Как в прогнозе погоды на капитолийском канале, который она разок включала от скуки. Прекрасный денек, да. И друзья как на подбор. Время будто замедляется. Всего шестьдесят секунд, а потом начнутся игры. *** Солнце светит ярко, но не обжигает. Небо — серое с примесью голубого. Рог Изобилия и двадцать четыре диска-тумбы с трибутами располагаются на громадной круглой поляне, с двух сторон огороженной стеной леса. Что тут и как с водой и хищниками, пока неясно, но лес есть — так что, по крайней мере, в начале ей повезло! А вот и снаряжение. Трибуты-соперники приготовились… Ну и она тоже, разумеется. Десять секунд, девять, восемь… Звучит гонг. Джоанна спрыгивает с пьедестала и кидается вперед. Как и говорил Волк, как видела она сама на чужих играх, чем ближе к Рогу, тем гуще разложены припасы и оружие, и тем они выше котируются. Джоанна не зарывается — тратит секунду на оценку ситуации, бежит к лежащему совсем рядом крохотному рюкзачку, который ей, вообще-то, и не нужен, вряд ли в нем найдется что стоящее, к тому же рюкзачку кидается мелкая девчонка из Пятого, соплячке не везет — или везет, это уж как посмотреть, ее не глядя сносит громадным тесаком здоровяк из Четвертого, не глядя — так и хорошо, и спасибо, Джоанна испускает визг и, залитая кровью несчастной малявки, валится на траву. Парень, видно, решает заняться ею позже, отворачивается в поисках новой жертвы, а ей только того и надо — подцепив на локоть лямки рюкзака и ухватив пару валяющихся рядом невеликих свертков, Джоанна вскакивает и несется к лесу так, как никогда в жизни не бегала. Она не очень хорошо умеет ориентироваться в лесу, на работе им не разрешали отходить далеко, все стволы и тропинки кажутся одинаковыми. Джоанна выдыхается и переходит с бега на шаг, потом — на быстрый шаг. Старается идти так, чтобы выхватываемые взглядом деревья строились в более-менее прямую линию. Куда та приведет — пока не важно. Лишь бы подальше от других трибутов, как от профи, так и от слабаков. От профи — понятно почему, от слабаков — потому что придется вступить с ними в схватку, от которой будет много шума, а так пока хочется побыть в одиночестве. Не так уж плохи припасы — бутылочка со сладким напитком (утолять жажду не сгодится, только больше пить захочется, зато поможет против голода), пакетик орехов, сушеные яблоки, плитка шоколада. Пластиковая фляжка для воды. Моток тонкой веревки и коробочка с десятью спичками. Запасная майка с длинными рукавами — судя по размеру, на какого-то кроху вроде Джесса. Ну и на том спасибо. И — расческа. Джоанна бы заржала как ненормальная, если бы не возможность на кого-то напороться. Расческа. Конечно. Самое время подумать о том, как ты будешь выглядеть в гробу. Еще бы пудру и помаду положили. Потом Джоанна решает, что расческа — не так и плохо. Ее ручкой вполне можно кому-нибудь выбить глаз или проткнуть шею. *** С наступлением сумерек Джоанна готовит себе постель под вывороченными корнями старой сосны. Задрав нижний край футболки, она складывает в полученное углубление, как в мешок, палые листья, мелкие веточки и хвою и стаскивает их к месту ночлега. Если не приглядываться пристально, никто и не найдет. Зарывшись в листья и хвою, Джоанна засыпает, за неимением лучшего оружия зажав в пальцах расческу. По крайней мере, если вздумают напасть, одного она с собой заберет уж точно. Темнеет дочерна, и наконец в небе появляются портреты тех, кто не выжил. А она, Джоанна Мэйсон, все еще здесь. Одиннадцать человек. Профи — все целы. Здоровая девка из Десятого — тоже. И Джесс, как ни удивительно, жив. То, что она все еще не мертва — уже удивительно. Впервые в жизни с ней случилось чудо. Заглянуло, наконец, знало, где ее искать. VI. Двенадцать живых соперников. Среди них — чертов Джесс. Сможет ли она убить пацана — да. Если не убьет кто-то другой или засранец не помрет сам — да. Но лучше пока всеми силами этого избегать. Шестеро профи выйдут на охоту — для начала на жертв попроще. Может, с ними будет и девица из Десятого. Профи, кажется, впечатлились ее умением бросать веревочную петлю. Ну да, скотоводы из дистрикта Десять. Может, девка и скотину любую умеет закалывать одним ударом. Неплохо бы раздобыть нож. Для начала. Когда-то Волк добыл топор — вот к нему спонсоры и посыпались. Профи наверняка уже вышли поохотиться. Ну что ж, жертвы бывают разные. Придется рискнуть. Профи шестеро — ну или уж семеро, если считать Десятую, потенциальных жертв тоже шесть — или пять, так что, может, за ней отправится кто-то один. Волк говорил, профи не любят утруждать себя поисками пропитания, да им это и не нужно, потому что почти все запасы, оставленные возле Рога, все равно остаются им. На тех играх, что смотрела она сама, тоже так и было. Профи делятся на команды и идут искать уцелевших, оставив часовых сторожить припасы. Остается только попытаться угадать, какой тропой пойдут искать ее. *** Джоанне уже надоедает лежать под поваленным стволом могучего некогда дерева, пока хоть кто-то созревает прийти сюда в поисках жертвы. Она с облегчением вздыхает — негромко, потому что ноги уже начали затекать, и ей вовсе не улыбается нарваться на каких-нибудь хищников (помимо других трибутов), и уже громче — стонет и подвывает, когда уже точно убеждается — к ней приближаются чьи-то шаги. Судя по всему, этот кто-то один. Настолько уверенный в своей неуязвимости, что даже не потрудился скрываться. Профи. Да, это парень из Четвертого. — Что, Седьмая, попалась? — подходит ближе и пинает ее в бок. Джоанна стонет громче — вполне натурально, потому что пинок весьма болезненный. Даже выступившие на глазах слезы — настоящие. — Да, больно, — выдавливает она. — Не убивай меня. Пожалуйста. Хочешь, забери себе мой рюкзак. Там есть еда. — Заберу, будь уверена, — смеется парень. Джоанна шевелит пальцами левой руки, перебирая сухие листья. Трибут из Четвертого с ухмылкой ставит ногу ей на ладонь, вдавливая руку в мягкую землю. — Я убью тебя быстро, если попросишь. — Пожалуйста, — хнычет Джоанна. Правая рука ее тем временем ныряет под упавший ствол, пальцы смыкаются на выломанной из кустарника длинной гибкой палке. Ее противник отвлекся — давит ботинком ладонь соперницы, больно, но пока еще — терпимо. Джоанна кряхтит и корчится, не оставляя сомнений трибуту из Четвертого — ей правда больно и плохо, и сейчас она станет молить о пощаде. Ну или о скорой смерти. Правая рука Джоанны с зажатой в ней тонкой палкой взмывает в воздух и с силой врезается сбоку в горло парню. Тот, позабыв о жертве, обеими руками хватается за шею и падает в опавшие листья рядом с Джоанной. Всадить ему в глаз ручку от расчески — дело секунды. Борясь с подступившей тошнотой, Джоанна для верности повторяет маневр со вторым глазом жертвы. Профи все еще жив, но добить его Джоанна не может — сидит, скрючившись, рядом с почти уже мертвецом, ловит руками собственный хохот — так хрупка человечья оболочка, так порой легко сокрушить того, кто на первый взгляд очень даже крут. Блевать уже как-то и не тянет. Парень с выбитым кадыком и выколотыми глазами все еще жив, пытается приподняться, шарит по земле, растопырив пальцы. Джоанна отползает подальше, понимая: попадется под руку, так ее придушат без усилий, кое-как поднимается, встает, хватая воздух широко раскрытым ртом. — Где ты, я тебя все равно найду! — воет Четвертый, а Джоанна крадется за ним, выжидая. Когда парень добирается почти до места ее ночевки, туда, где неглубокий овраг, она подбегает и изо всех сил пинает своего убийцу в спину. Тот кулем валится в овраг и, судя по всему, мгновенно ломает себе шею. Бухает пушка, и Джоанна ныряет вслед за парнем, лихорадочно обшаривая тело, из которого пока еще не ушла жизнь. Еще одна куртка, точно пригодится, и нож, точнее — целых два, и какие хорошие! Пакетик с вяленым мясом. Крохотная аптечка с бинтами и неведомыми порошками, извлеченные из внутренних карманов куртки — тоже отличная штука. Джоанна задирает голову и улыбается. Пусть зрители игр на нее посмотрят. Пусть знают, что она просто так не сдастся. Полудохлая помойная собачонка тоже может укусить так, что лекари потом полноги оттяпают, потому что — зараза. Ну, а теперь нужно уносить ноги и побыстрее. За телом парня прилетает планолет. Растревоженные ветром, поднятым летательным аппаратом, листья и мелкие веточки летят убегающей Джоанне в спину, острая щепка втыкается в щеку, но это ерунда. Для нее это сейчас как дождь из опилок, который в Седьмом принято осыпать молодоженов в день свадьбы. Нужно бежать. Пора уже найти воду. Кое-как помогает утолить жажду малинник, на который Джоанна натыкается случайно. Несколько горстей сочных темно-красных, почти лиловых ягод кое-как помогают справиться с сухостью во рту, но не более того. Только через несколько часов блужданий, уже почти отчаявшись, она обнаруживает чахлый родничок. VII. Джоанна прекрасно знает, как горит та или иная порода дерева, рассыпает ли искры, быстро ли занимается огнем. О да, в ее Седьмом за такое расстреляли бы. Но на играх нет такого правила. Вообще никаких правил, кроме негласного — соперников по арене жрать запрещено. В школе они немало лекций прослушали, что и как делать, если в лесу начался пожар. Куда звонить, чтобы из Капитолия прислали помощь и погасили пожар с воздуха, если тот силен и распространяется быстро. О пожарах Джоанна знает все. Знает, как спастись и куда бежать. И знает, как легко погибнуть, если потерять голову. Или просто понятия не иметь о том, что в совершенстве знает она. Джоанна долго собирает хвою, куски коры и сухие ветки, проверяет силу и направление ветра и десятки других мелочей. Сейчас или никогда, потому что в другое время просто решимости не хватит. Зажечь костер с одной спички ей всегда удавалось прекрасно, но тут дело другое — спички достались ей вместе с остальными припасами, пусть в Капитолии видят, что могут сотворить умелые руки. Пламя с гудением разгорается и перекидывается на рядом стоящие деревья. Тонкие молодые деревца похожи на горящие карандаши. Понемногу занимаются и деревья потолще. Панически орут над головой птицы. Может, повезет подобрать какую — уже поджаренную, вот и обед. Джоанна мысленно просит прощения у леса. Пусть даже лес этот — на арене. Она знает, в каком направлении будет распространяться огонь, если не вмешаются распорядители, и все равно спешит убраться подальше. Распорядители-то смогут достать ее в любой момент, а трибуты-соперники не должны иметь такой возможности, пока она сама того не захочет. Пожар полыхает уже где-то вдали, повинуясь направлению ветра. Джоанна идет в противоположном распространению огня направлении, изредка забираясь на дерево, если попадается подходящее, чтобы посмотреть — погасили распорядители ее пожар или нет. Пока нет. За это время дважды стреляет пушка. Кто умер и как — остается только гадать. По крайней мере, кто — она узнает ночью. Еще один выстрел. Еще одна мысленная зарубка. На арене их остается семеро. Ночное небо показывает всю правду. Ох, только не так. Ну ладно. На арене — Джоанна, пятеро профи и… Ну да, чертов Джесс. Собаке хвост по кусочкам не рубят. Зачем, когда можно просто порубить саму собаку. Джоанна аккуратно подцепляет краешком зуба засохшую корочку крови на ране, которая появилась, когда она напоролась запястьем левой на острый сучок. Забирает в рот и медленно рассасывает. Если пожираешь сам себя, то когда-нибудь просто исчезнешь, да? Не умрешь от чужих рук в угоду этим придуркам из Капитолия. Вот ерунда какая. Нужно просто дожить до ночи. А там — до следующей. Но со следующей ранки запекшуюся кровь она скусывает с не меньшим удовольствием. *** Утром она ежится от холода. Вокруг так тихо, будто все на арене мертво — деревья и прочая растительность, птицы, животные. Люди. Как будто она уже победила. Два дня она проводит как во сне. Подъедает запасы — очень экономно, потому что вовсе не хочется знакомиться со здешними, кроме малины, незнакомыми ягодами, грибы тоже доверия не внушают, а живность после пожара вовсе не показывается на глаза. Только один выстрел пушки за эти дни. Девчонка из Четвертого. В итоге — две пары из Первого и Второго. Десятая. И Джесс. *** К вечеру третьего дня снова стреляет пушка. Девочка из Второго. Интересно, кто ее укокошил — неужели трибут из Десятого? Джоанна тихонько ей аплодирует. Ведь в Десятом не готовят профи. Потом снова два дня тихо. Неужто парочка из Первого и парень из Второго никак не найдут Джесса и Десятую? *** Запасы заканчиваются, и Джоанна снова наведывается к малиннику. А вечером сюрприз — парень из Первого и девчонка из Десятого. Убили друг друга, не иначе. В другой расклад Джоанна не особо хочет верить. Та девчонка заслуживала достойной смерти. Правда. Джоанна готовит себе постель под толстенным упавшим стволом. Там средний человек по грудь провалится и ноги переломает, если не будет смотреть себе под нос. А она поспит. В прошлые разы действовало. Почему бы сейчас не сработать? Пусть уже выйдут ее искать. Если никто не явится, она, черт подери, попробует выбраться к Рогу Изобилия и раздобыть себе топор. Тогда, может, удастся поставить жирную, кровавую такую, знаете ли, точку в этом идиотском фарсе. Возможностей больше нет. Джоанна засыпает, и смерть трогает ее сны своими холодными чешуйчатыми руками. Возможностей больше нет. Ей придется убить парня из Первого, девчонку из Второго и Джесса. Профи не начнут убивать друг друга, пока не расправятся со слабейшими. Сначала начнут искать Джесса. *** Что ж, Джоанна тоже станет его искать. Вот только еще воды во фляжку наберет да поест опять малины, которая уже надоела до чертиков и, наверное, скоро кончится, но выбирать не приходится. Неплохо бы устроить постирушку, потому что от нее уже правда неслабо так несет, не за несколько шагов, но все-таки. Если придется прятаться, это может сыграть на руку противнику. Было бы здорово устроить ловушку, как когда-то делали. То есть, если совсем честно, это не ловушка, а способ казни. Когда человечество только прочухалось от катастроф и войн, и власть была на уровне местного самоуправления, преступников на территории, которую потом назовут дистриктом Семь, казнили так: пригибали молоденькие деревца, и к ним за руки и за ноги привязывали казнимого. Потом перерубали веревки, удерживающие деревца в нужном положении. Пояснения нужны? Джоанна понимает, что без топора вряд ли осилит подобное. Узлы и силки — вполне по ее части, но ножами, что у нее теперь есть, веревку не перерубишь, а на перепиливание уйдет время. И если бы не это, она могла бы устроить шоу, которое запомнили бы надолго. А так — придется рисковать, поставив все то, что она только знает про игры и человеческую природу — против своей собственной жизни. Она рискнет, что еще остается? Джоанна долго бродит в поисках подходящего места. Сломанный под подходящим углом ствол нужной толщины находится не сразу. Это понятно. Потом в дело идет веревка из припасов. Ловушка что надо — те, кто побежит за ней, попадется. Теперь, когда расклад таков — двое слабаков и двое профи, профи даже сомневаться не станут в своей неуязвимости. Жаль, конечно, что не применить никак старинную казнь, но то, что она, Джоанна Мэйсон, трибут из всеми презираемого нищего Седьмого, собирается сделать, зрители тоже оценят. А потом останется только убить Джесса. И праздновать победу. Если честно, вот об этом точно думать не хочется. *** Происходит второе чудо, если вести отсчет от рождения Джоанны. Пробираясь от устроенной ловушки до лагеря профи, где осталась последняя парочка, она натыкается на Джесса. Не наткнулась бы, если бы не его хныканье. Мальчик хватает ее за щиколотку. Джоанна поднимает ковер из мха и хвои и поневоле охает. Пацан точно не жилец. Кто-то продырявил его живот в самом поганом месте — сразу не умрешь, но без медпомощи сдохнешь за сутки-двое. Лоб у мальчика горячий и бледный. Сколько же он провел в таком состоянии? — Девчонка из Первого привязала меня к дереву и сказала, что будет метать в меня ножи, потому что нужна практика. Потом пришла девочка из Десятого и они подрались с парнем из Первого. Я сумел развязаться и ушел. — Думаешь, просто так ушел? — Если не просто так, то она будет искать тебя здесь. Сможешь что-то сделать против нее? — Не волнуйся, я уже кое-что придумала. Против нее и парня из Второго. — И тебе останется только убить меня — и победить? — Останется, — ворчит Джоанна. — А может, они укокошат друг друга. И меня. И тогда победишь ты. Лекари из Капитолия в два счета тебя починят. — Иди уже. Пока я еще могу терпеть и не орать. А это трудно. Джоанна прячет Джесса под слоем мха и сосновых иголок. И уходит, не оглядываясь. *** Последний из оставшихся способ увлечь за собой погоню — пробраться к запасам профи и что-нибудь оттуда урвать. Она даже особенно не прячется. Парень и девчонка хватают оружие и бегут за ней. Стараясь держать в уме направление, Джоанна бежит и уповает только на удачу. Которая всегда будет с нею, ага. Приходится поплутать, прежде чем она находит нужное место. Но ей везет — как тем, кто погибает еще в утробе, если предстоит родиться в Седьмом. Погоня настигает. Джоанна задыхается — по-настоящему, и всхлипывает — тоже не особенно притворно, потому уже просто орет и хнычет, чтобы точнее навести на след. Выбегает на светлую полянку, чтобы ее точно увидели. Несется дальше, падает на ровном месте, поднимается и бредет, плача, в нужном ей направлении. Ну, а теперь пусть решает судьба. Джоанна перескакивает через поваленное дерево и со стоном рушится на землю. Обхватывает ногу руками и воет, воет… И тут стреляет пушка. Джесс, стало быть, мертв. — Спасибо. Спасибо, — шепчет она, сама не зная, кому это адресовано. Не так уж и неискренне она сейчас воет. Парень из Второго и девчонка из Первого теперь уже в нескольких десятках футов от нее. Как в мгновенных лотереях из утерянной (следует ли о ней плакать?) цивилизации — ответ она узнает сейчас или никогда. *** Сейчас. Держащийся на хитроумной системе креплений поваленный ствол рушится точно тогда и туда, как нужно ей. Парень и девчонка в ловушке. У каждого хребет переломан. Они трое — последние выжившие. И пусть теперь решает судьба. И так уж теперь вышло, что именно Джоанна и есть судьба. Она не хочет их мучить. Пусть даже не выдалось возможности воспользоваться топором. Можно, конечно, сбегать до Рога и взять его все-таки… Ну да, вернуться и отрубать от каждого трибута то руку, то ногу. Но она не станет. Парню и девушке Джоанна просто перерезает горло, и мастерство ее вовсе не оттачивается с каждым разом. Если честно, получается хреново. Все лицо в крови. Ни красоты, ни азарта, ни утонченности. Сухая правда как она есть. Отжатая от крови. Но точно — победа. Пушка палит дважды. Теперь — только ждать, отступив подальше от расползающейся кровавой лужи. Она, Джоанна Мэйсон — первая в истории Седьмого дистрикта победительница. Ну что же, пусть будет так. VIII. Она даже не особенно изголодалась и отощала. Никаких чудес от лекарей не нужно. Эфир уже скоро. Фабиана в полнейшем восторге, Френч в полнейшем восторге, Капитолий тоже в полнейшем восторге и бушует. Кто бы только подал мешочек под блевотину, как в планолетах. Волк приходит к ней, как только лекари позволяют. — Ты молодец. Правда. А то она не знает. — Я тобой горжусь. И она собой — тоже. Волк обнимает ее, особенно не налегая, а Джоанне хочется, чтобы стиснули — до скрежета в ребрах. Всего-то и потерь — пара царапин, рассеченная бровь, да один выбитый палец, по которому прошелся парень из Четвертого. Считай что ничего. Джоанна Мэйсон оказалась намного приспособленнее к выживанию, чем двадцать три других кандидата на убой, и теперь она взойдет на престол. В дистрикте Семь состоится праздник. А она во всем разберется когда-нибудь потом. Только не сегодня. Только не на этой неделе. Ну пожалуйста. *** Цезарь Фликерман вскакивает с кресла и кидается целовать ей руку. Ничего не значащие поздравления, ничего не значащие шутки. И трехчасовой фильм о ее победе. Джоанна не орет от восторга и не утыкается бессмысленным взглядом себе в коленки. Она смотрит все до последнего, не отрываясь от экрана. Кто-то в нее верил. Кто-то кроме ее самой — и Волка. Кто-то ее любил — хоть самую чуточку. И этого достаточно. От первой до последней смерти она пройдет, ничего не боясь, потому что жива, а смерти эти — все в записи. Все как должно быть. И в Седьмой наконец придет день пакетов. *** Звучит музыка, и зрители таращатся на сцену с намертво пришитыми к ним улыбками, ожидая от Джоанны благодарности за проявленное внимание. Конечно же, они были так любезны, что ночей не спали, глядя как она там пытается выжить. Джоанна отвечает на все вопросы Цезаря, на какие-то сразу, на другие — после долгого молчания. Ей кажется, что она забыла, как это — просто говорить. Как это — когда вокруг никого, кто набросится и попытается убить. Голос как чужой. Джоанне нарастили волосы и из коричнево-зеленых выкрасили в черно-красный, с фальшивых локонов будто струится кровь. Здание телецентра, высотные дома, протыкающие небо, торговые центры, президентский дворец — все переполнено зрителями, и в улицы вокруг телецентра утрамбованы орды тех, кто не поместился. Пробки на много миль. Того и гляди начнут затаптывать стариков и детей. Но нет — не конец света, а всего лишь час пик. Такое каждый год случается, что, кто-то не знал? Президент Сноу надевает на нее корону и поздравляет с победой. Джоанна стоит, омытая его использованным дыханием, и ей кажется, что она вся в чем-то липком от этого мимолетного объятия. *** Волк отлавливает ее посреди торжества и тащит на крышу. Тут и там — празднующие капитолийцы, но не так много, как в главном зале. — Потанцуем? — Я еще не охренела настолько… то есть да, давай. Волк кладет руки на ее плечо и талию. Совсем не те прикосновения, от которых стоит отбиваться руками и ногами, как привыкла. Ни грамма желания, ни понюшки сраной похоти. — Ты правильно поняла, детка. От шепота ментора у нее шевелятся волосы на виске. Кто-то с завистью смотрит на него — как же, самому полапать победительницу пока не дано. — Я так понял, у тебя есть парень. — Да с чего ты взял? Нет у меня никакого парня! Но ты не думай, я не какая-нибудь там, у меня уже все было. Воспоминания о том, как «все было» вызывают тошноту, но что было, то было, против не попрешь. Неужто он до сих пор думает, что она разнеженная чувствительная дурища, которая ничего о жизни не знает? Только не это. Ей ведь казалось, что он понимает про нее все. — Я не об этом. Эти стервятники ездили в Седьмой, всегда полагается брать интервью у родных и друзей трибута, если тот дожил до восьмерки. У родных и друзей, понимаешь? Какой-то сопляк Джимми назвался твоим парнем. — Этот козел? Да я ни разу с ним не целовалась даже! — Не имеет значения. Слушай меня сейчас очень внимательно. У тебя нет родственников, но есть знакомые и друзья. — Это ты о себе, что ли? — Что ли. Нет, не о себе. Послушай, повторять не буду — может случая не представиться. Хочешь, чтобы твои друзья оставались живы и здоровы — соглашайся на все, что тебе предложат в Капитолии. Буквально — на все. —На все — это ментором, что ли? Ну так я давно знаю, что придется. — Не только. Тебя могут продать какому-нибудь богатенькому извращенцу. Извращенцу — извини, дорогуша, но по-другому и не скажешь. Тут можно запросто купить кого помоложе и покрасивее, если есть деньги. Тебе шестнадцать — старовата уже, да и внешность на семь из двенадцати. Но ты, лапочка, опасная убийца, в этом для них кайф. Надоешь одному — всучат другому. Пойдешь наперекор — тебя не тронут, а вот тех, кого ты любишь, просто уберут. Никто и пикнуть не посмеешь. Наверное, уже намечтала себе, как завалишь девчонок в приюте угощением и новыми шмотками? Разово это еще сойдет за благотворительность. Здешние курицы любят благотворительность и только умилятся. Но если повторишься, кто-нибудь поумнее обязательно все поймет. — Ты хочешь сказать… — Да. Если они тебе дороги — помоги один раз. А потом — рви отношения. Навсегда. Потому что поначалу ты можешь согласиться, решишь, что можно и перетерпеть, но с каждым разом условия будут все хуже и хуже. Спроси Одэйра, если не веришь. — Ты что, тоже? — Я отказался от врачей, которые запросто могли убрать это украшение с моего лица и вернуть пальцы, знал, что мне светит — Чума рассказал сразу же. Но это не сработало — и на увечья находятся любители. Мне повезло — их было всего двое, а на следующий год победила такая кудрявая конфетка, и про меня все забыли. — Ты вот так просто мне это говоришь? — Ты должна знать, к чему придется быть готовой. Предложат — думай сама. Я защищал родителей. Знаешь, я был в бешенстве, когда на играх убили мою сестру, но когда победил сам, понял — в каком-то смысле ей повезло. В свои тринадцать она едва тянула на десятилетнюю, а здесь полно… — Я поняла. Нам теперь предстоит работать вместе, и встретимся еще тысячу раз, но может и не будет более подходящего случая. Как тебя все-таки зовут по-настоящему? — Хочешь узнать — достань запись сорок девятых игр, и поинтересуйся. IX. Теперь в Деревне победителей заняты три дома. Джоанна не поленилась достать запись сорок девятых игр. И тридцать восьмых. Чуму, оказывается, зовут Джон. А Волк носит имя Марк. Никакой там не Марк Аврелий или как-то там. Простые человеческие имена, никакого капитолийского выпендрежа. Вот такие у нее теперь соседи. Еще девять свободных домов в деревне победителей. От нее зависит, долго ли те дома простоят пустыми. Будет ли в Седьмом еще одна победительница. Или победитель — если Волку вздумается уйти на покой. *** Жизнь Седьмого раньше ее не почти не касалась, теперь не касается совсем. Все трое обитателей деревни победителей — редкостные домоседы. Тишина стоит такая, как если бы случился конец света — настоящий, а не подделка вроде Темных веков. Как внутри стеклянного шарика со снегом, такие можно за бешеные деньги достать у коллекционеров. Джоанна и достала. Такой, как у нее, жизненный опыт трудно обнулить. А оборвать отношения — легко, когда твердо знаешь, зачем это нужно. Пусть обижаются и негодуют, если ее вообще кто помнит, но зато они все будут в безопасности, насколько это вообще возможно в Седьмом. *** У нее не осталось даже шрамов — врачи Капитолия расстарались и в кратчайшие сроки убрали не только царапины с лица, а и уродливую отметину, которая получилась, когда Джоанна напоролась на гвоздь в приютском сарае. Если бы вместе со шрамами исчезла из памяти и история их приобретения, но нет, если бы. Алкоголь и морфлинг то помогают, то не помогают, хотя должны убивать боль, но не убивают, боль просто копится где-то внутри, гноится вперемешку с кем-то навязанными оправданиями, хотя сама Джоанна Мэйсон ни о чем не жалеет, вот да, каждый день себя убеждает, что ей ни чуточки не жаль. Никого и ничего. Следующая партия морфлинга, заказанная и доставленная, отправляется в дальний угол подвала. Потом, может, хоть Чуме сгодится. Джоанна одна занимает целый дом, в котором много воздуха и света, но свет вроде как в нем задыхается; задыхается и Джоанна. Теперь она носит дорогие вещи взамен приютского рванья, часто совсем не сочетающиеся друг с другом. Джоанне Мэйсон нет еще и семнадцати, она совсем не умеет жить — а вот с убийствами справлялась прекрасно. Эта жизнь ее вовсе не приглашала, выперла пинком на мусорку, а Джоанна снова здесь, выгнали в дверь — влезла в окно, настырная, как голодный зверек. Можно отшвыривать его пинками сколько угодно, а пока не убьешь совсем, не отделаешься. Счастье — жидкая кашка для беззубых детей, слезливая размазня для слабаков, а игры — для неудачников, потому что даже выигравший получает сапогом по загривку. *** Мир, в котором остается Джоанна, когда замирают в прошлом все торжества, а Тур победителей еще не скоро, состоит из рук и тихих голосов. Стучат в дверь, и она идет открыть, это доставка из лавок или от прачки, Джоанна не смотрит в лица, только спрашивает, сколько должна, и отсчитывает деньги. Иногда голоса набирают звук, но голоса эти — только в голове, когда она еще толком не проснулась. Хозяйство вести Джоанна не умеет, да и откуда бы. Недоеденные остатки обедов и ужинов ждут своего часа в кухне и разных углах единственной обжитой комнаты, совершенно новая мебель в которой расставлена явно по принципу «влезло — и ладно», заваленной одеждой и пустыми коробками. Неизбежное следствие этого — появление тараканов. В приюте их не было — откуда бы, объедки там таковыми не считались и подъедались воспитанниками до последней крошки. Джоанна наблюдает за странствиями чертовых насекомых по кухне и комнате, и говорит себе, что блуждания этих захватчиков так же бесцельны, как и ее собственные, но тут все вранье, и она это понимает. Тараканы ищут себе пожрать, чтобы жить дальше. А она ничего не ищет. Не думает о том, как ей самой теперь жить дальше. Когда-нибудь явится Фабиана, Френч и троица из команды подготовки. Надо будет все-таки убрать весь этот свинарник. *** Дни и месяцы бегут, и не думают спотыкаться. Визгливый голос с капитолийским пришепетыванием сообщает по телефону, что пора ждать гостей. Впереди — Тур победителей и все, что к нему прилагается. Победитель может мечтать, что действительно станет кем-то значимым, если не будет раскачивать лодку. Что ж, она и станет. Лучше некуда. Первый ментор-женщина в Седьмом дистрикте. Повезет в Капитолий кого-нибудь из городской бедноты, а может, и кого-нибудь из своих бывших соседок по спальне. Станет учить. У девочки нет лица до будущей Жатвы. Джоанна и представлять его не хочет. *** Для каждого будущее — это город, где до того не бывал ни разу. Для трибута этот город — Капитолий. Так вывод: для победителя будущее — это тюрьма. Каждой своей подопечной она расскажет о выживании все, что знает. Вывалит все карты на стол, не придерживая ничего в запасе, и плевать на все прослушки. Что ждет победителя — расскажет, если спросят, до игр, и ничего не станет утаивать, как когда-то Волк — от нее. Может, тогда ее выбор был бы совсем другим. Пусть ее подопечные решают все для себя сами. Казаться жертвой — тут пусть учатся у нее, она овладела этим искусством и выжила. Наука жертвологии — орешек не всем по зубам, и не потому, что такой крепкий, а потому, что не всякий захочет раскусить. Призрак прошлой жизни ноет и зудит, как у тех, кому что-нибудь оттяпали, а оно все равно болит, Волк подтвердит. Пальцы сгибаются и разгибаются, тянутся за карандашом, складываются в кулак, чтобы съездить кому-нибудь по роже, но их больше нет. Жатва — улов жизней. Улов душ, которых, по замыслу Капитолия, у таких, как она, и быть-то не должно.