Вино из коленных чашечек

Он затаскивает его на крышу, крепко держа рукой тонкое горло. На бледных бескровных щеках Диппера ежевичными нитями выступили вены, по широкому лбу скатываются мелкие бисеринки пота, а каждый волосок комка слипшихся кудрей, кажется, встает дыбом. Голодные вздохи вперемешку с хриплым скулежом. Вдоль тонких запястий красными речушками льется кровь, и ему кажется, что он вот-вот провалится в небытие. Не осознает того, что раны не глубокие; если бы демон захотел вскрыть и насладиться потухающим взглядом — сделал бы не думая. Но Биппер думал. Как чертов нормальный человек. Резко подводит парня к краю и толкает ближе, невзирая на слабые и бесполезные попытки вырваться. Под тонкими пальцами пульсирует жилка, и Биппер отчаянно борется с искушением воткнуть в нее что-нибудь острое, чтобы почувствовать тепло. Крики бы заполнили уши подобно тысяче прекраснейших звуков, а агония подарила бы самые прекрасные минуты. Раскромсать человека по крошечным кусочкам, выявить, чем же все-таки наполнены эти мешки. Кости, белесые сухожилия, куски мышечных тканей подобно рваному полотну, животного происхождения внутренности. Слишком скучно. Однотипно. У каждого такое есть — брось и иди искать для утех кого-то другого. Но Биппер не бросает — лишь подталкивает лицом к краю, задорно дразня мальчишку возможностью вмиг покончить со своими стенаниями. Пайнс сухо и совсем безжизненно всхлипывает, шаркая босой ногой по бетонному выступу. На уязвимых ступнях стекла с пылью дорог, налипшей грязью, что перемешалась в комки с бордовой жидкостью. Больно. Бипперу нравится боль, сама ее концепция, нелепый микс импульсов в извилины, все те чувства, что можно испытать, будучи в теле с разумом демона. Огненная, дурманящая смесь, ошибка Вселенной, породившая еще большее и мерзкое исчадие, способное истязать себя и вновь зашивать раны. Он тщетно пытается донести до своего жалкого компаньона, насколько людишки не ценят возможности ломать и сращивать кости, переносить растяжения и открытые раны. Не понимают. Настолько низкими они кажутся демону, что даже внимания не стоят. Биппер переводит взор на обессиленного парнишку в своих руках и хмыкает. Ногти, впиваясь в тонкую и чувствительную кожу, оставляют следы. Такие пометки, красивые, после темнеющие и покрывающиеся синевой, будто картина на выставке французских художников этак семнадцатого века. Он отбрасывает его назад, поправляя черный костюм и презрительно фыркая на попытки Диппера встать. Тот хватается за шею, дышит рвано и часто, глотая кислород литрами, покрывает испариной и тут же мерзнет. — Нынче звездная ночь, — парирует Биппер, подойдя ближе и опустившись перед ним на одно колено, чтобы получше разглядеть опухшее и заплывшее лицо. — Улыбнись, мальчишка, ты такой красивый. Диппер презрительно сплевывает на крышу комок слизи вперемешку с кровью и морщится, подгибая разбитые колени. Большие дырки на темного цвета джинс, протертые, бахромистые, испачканные и извалянные в грязи. Легким недостаточно воздуха, но хочется закурить крепкие и забыться; голова тяжелеет, наливается блеклым свинцом, и будто каждый атом поврежден. Ничего целостного. Раздроблен. Демон, заинтересованно наклонив голову на бок, мажет янтарным одичавшим взглядом по плечам и вздымающейся груди, плавно опуская его меж плотно сжатых бедер. Рука тянется, и он достает из-за пазухи нож, перепачканный липким и тошнотворным. Приставляет кончик клинка к щеке и медленно проводит, вырисовывая линию едва заметных вен. Не давит. Не сдирает кожу наживую, не трет после солью, не льет кислоту или столовый уксус на оголенный донельзя участок, — лишь почти любовно чертит карту начала и конца многочисленных ответвлений рек. Совсем неподобающе проводит разгоряченным языком вдоль линии вызывающе выпирающих скул. Биппер хватает запястье не смеющего вздохнуть парня и вкладывает в трясущиеся пальцы деревянную с позолотой рукоять китайского декоративного ножа. Дрожь пробегает по всему телу, а к горлу подступают рвотные позывы, заставляя выронить оружие и согнуться пополам в приступах. Но демоны на редкость настырные, и он вновь пережимает его ладонь и подносит к собственной шее, так близко, что проведешь раз — и горло заполнится булькающим звуком, и сатанический огонь навеки погаснет в узких зрачках. Диппер задыхается уже чертову тучу минут. — Режь, — шепчет хрипло Биппер, шумно глотая, что взгляд бредово-карих глаз может сопроводить комок вдоль гортани и к ключице за тканью расстегнутой рубашки. — Дави, отродье, избавляй себя от мук. Я все равно не сдохну — лишится разума лишь эта жалкая пародия на человеческую жизнь, улетучится. Захлебнется. Пайнс смотрит на шею и давящий кончик металла. Взвешивает все в голове, пытается думать остатками разума. Все остальное давно слетело с катушек, повернулось, померло и скорчилось в муках предсмертных под забором где-то. Чистейшее безумие без примесей и концентратов заставляет мальчишку отвести нож и впиться голодным поцелуем в шершавые и бескровные губы Биппера, заломить его руки за спиной невесть откуда взявшейся силой, проводить языком по небу и пересчитывать воспаленные десны, оттягивая волосы. Демон в человеческом теле заходится смехом, давится собственным триумфом, пересчитывает клинком позвонки и ребра, грозясь назавтра обмотать начинку из живота вокруг колес школьного автобуса. Диппер никогда не слышал о тех изощренных методах казней, что по ночам вместо сказки мурлычет он на ухо, прогрызая мочки и давя всем весом на грудную клетку. После его несвоевременной кончины демон будет пить вино из его коленных чашечек, как из самой главной награды во всех измерениях. Будет глотать и проклинать вставшие поперек горла кости, обещая прикончить его в Аду еще раз. А Диппер будет смеяться.