Пряный май

      — Сколько себя помню, мне всегда нравилось слушать пластинки на старом проигрывателе. Не на современных дисках или компьютерах как сейчас. Винил пахнет молодостью и романтикой, первой влюблённостью и поцелуем. Детским смехом. Можешь не ухмыляться, Чанёль, ты меня не переубедишь.       — Что вы слушаете в последнее время, доктор Ли? Классику?       Взгляд взрослого альфы оторвался от записей, замер на бледном лице пациента и вернулся к неровным, размашистым строчкам. Почему-то именно этот молодой парень вызывал в нём по-отечески искреннюю жалость. Доктор Ли видел десятки смертей, за долгие годы практики сумел абстрагироваться, но одна-единственная встреча с лопоухим, нескладным, долговязым Пак Чанёлем пробила стену отрешённости, обнажив простые человеческие эмоции.       — Не то, чтобы классику… Блюз, старый. Рэя Чарльза.       — О, интересно. Встречались его хиты.       — Понравились?       — Ну да. Впечатляет.       — А сам сейчас что напеваешь? Когда посуду моешь или под душем мокнешь?       Когда-то лучистые глаза закрылись, указательный палец постучал по губам неестественного синеватого цвета. Когда Чанёль снова посмотрел на доктора, взгляд выражал восхищение, смешанное с наслаждением.       — Синатру.       — Что? Ты разыгрываешь меня!       — Нисколько! Это правда.       — И каким ветром тебя занесло в джаз?       — Не знаю. Случайно наткнулся на каком-то форуме. Уж слишком его хвалили.       — Думаешь, зря?       — Нет. Нет, конечно! Знаете, песни завораживают с самых первых нот. А сердце как стучит!       Ручка противно, слишком громко резанула по бумаге, оставляя рваную полосу. Губы пациента сложились в тонкую линию, взгляд потускнел, наполнившись обречённостью и остатками мнимой надежды. Холодные пальцы сжали ткань яркой зелёной футболки с изображением Симпсонов. Это было глупо, носить такое в двадцать пять, но Чанёль слишком горячо любил мультсериал, который мечтал досмотреть до конца. Оставалось пять сезонов. Всего ничего для кого-то, но безумно много для него.       — Доктор Ли, можете уже сказать. Мне не страшно будет услышать.       — Уверен?       — Да. Я готов встретиться с реальностью лицом к лицу.       На моложавое лицо старшего альфы набежала тень, очки сверкнули, когда доктор Ли скользнул взглядом по равнодушному слову «неоперабелен», медленно закрыл пухлую медицинскую карту и, наконец, отважился посмотреть на застывшего парня.       — Три месяца, Чанёль. Твоё сердце остановится в мае. Мне очень жаль.

***

      — Сколько?!       — Дней девяносто. Плюс пара, возможно. Если не меньше.       — И… что нам, мать твою, делать, а?! Чан, ты молчал всё это время, а теперь просто приходишь и ставишь перед фактом? Да ты самая настоящая бесчувственная свинья!       — Кёнсу…       — Пошёл ты!       Жалобные рыдания утонули в громком хлопке входной двери. Чанёль, болезненно скривившись, грузно опустился на потёртый диван, ощущая слабость в ногах. Надо бы принять ненавистные, но жизненно-необходимые таблетки, вот только совсем не хочется, чтобы дорогие сердцу люди видели его позорную зависимость. Грудь сковало, холодный пот маленькой капелькой скатился по позвоночнику, вызывая жуткий приступ паники. Сейчас станет совсем хреново, когда он начнёт задыхаться, а перед глазами запляшут пружинки. Плевать на гордость, ему нужно прямо сейчас проглотить очередную порцию отравы!       — Чонин! Ты здесь?       — Чувак, я никуда не уходил. Совсем плохо? Ты бледный как её величество смерть.       Сфокусировав взгляд, Чанёль облегчённо выдохнул, увидев присевшего на корточки друга. Тёмные глаза Чонина смотрели с пониманием и поддержкой. Сочувствия не было, Пак не нуждался в нём.       — Таблетки в куртке. Дай мне их. И воду запить. Рад бы сам, да боюсь не дойду.       — Сейчас.       Когда альфе полегчало, он поднялся, сделал несколько шагов по светлой гостиной и выглянул в окно. Осознание того, что он самый настоящий кусок дерьма, вновь накатило, как только взгляд остановился на фигуре миниатюрного омеги, который сидел на последней ступеньке дома, обхватив руками подтянутые к груди колени. Да будь Пак хоть трижды проклят, всё равно не мог сказать этого раньше! Потому что ещё сам продолжал верить, что обойдётся. Рассосётся как-нибудь. Но у жизни на него были другие планы, известные только ей самой, но не ему.       — Иди, успокой его. Меня, я знаю, он пошлёт.       Пухлые губы Чонина изогнулись в горькой улыбке, которая совсем не сочеталась с влюблённым взглядом, направленным на плачущего омегу. Крепкая ладонь опустилась на худое плечо Чанёля, стиснув до болезненной оскомины.       — Бесполезно. Кёнсу сейчас любого пошлёт. У беременных нервы ни к чёрту.       — Что?.. Как? Когда?!       — Малышу только три недели. В сентябре ждём.       — Эй, нигга, я вас поздравляю! Чёрт, а вдруг Кёнсу станет плохо от моих новостей?       — Он сильный, чувак. Уже забыл, что ему пришлось терпеть, когда вы с ним только начали встречаться на первом курсе?       Ирония в голосе друга заставила вспомнить тот кошмар, который они с Кёнсу по неопытности называли отношениями. Бесконечные придирки, сцены ревности с битьём посуды, несовпадение взглядов в распределении обязанностей по ведению совместного быта... Спустя два года они настолько устали друг от друга, что даже банальная течка не могла заставить пойти на контакт. Решение о переходе в статус друзей было обоюдным, оставив в памяти лёгкую горечь от несбывшихся надежд.       — Не напоминай. Мне стыдно всё ещё. Я таким уродом был. Хорошо, что ты на третьем перевёлся и затмил меня чопорными манерами. Сейчас Кёнсу живёт, словно в сказке. Я… безумно рад за него. За вас и… будущего Кима-младшего. Жаль, что не увижусь с ним. Расскажешь ему как-нибудь обо мне? Как Пак Чанёль, тот ещё раздолбай, попадал во всякие нелепые истории или…       — Чуть не оставил его отца без достоинства? А как же!       Только родившись, тихий смех спустя мгновение растворился где-то под потолком, навечно впитавшись в деревянные балки. Теперь друзья наблюдали за бесцельно блуждающим вдоль дороги Кёнсу, непривычно сгорбившимся и потерянным.       — Спасибо, что всё это время молчал, Чонин. Не знаю, как бы держался в одиночку. Теперь вы оба знаете, и мне стало в два раза легче.       — Рад был помочь, Чанёль. Ты чертовски классный парень. Знаю, что терпеть не можешь сопли, но… не понимаю, за что тебе это?       — Хороший вопрос, нигга. Очень хороший.       — Что будешь делать? Можешь пожить с нами, так будет надёжнее.       — Спасибо, но нет. Незачем Кёнсу видеть, как я подыхаю. Скоро всё равно положат в стационар. Принесёшь мне парочку новых «Плейбоев»?

***

      — На сегодня всё, Чанёль. Можешь приходить на следующей неделе.       — С вещами?       — Пожалуй, да. Остался месяц, твоё сердце нестабильно. Лекарства, которые смогут поддержать тебя ещё какое-то время, необходимо принимать только под нашим наблюдением.       — Понятно. В понедельник с утра буду как штык. Ждите.       — Удачи, Чанёль.       Вскользь улыбнувшись грустному доктору Ли, альфа уже хотел идти, но рассеянный взгляд зацепил яркий рекламный лист, лежавший на столике. Сначала он подумал, что это обычная раскрутка какого-то новомодного быстродействующего лекарства, но, присмотревшись, не увидел никаких изображений пилюль или порошков. На фоне голубого неба и зелёной травы стояла маленькая девочка, рядом располагался большой мусорный бак. Надпись внизу гласила: «Кто-то из этих двоих получит твои органы». Удивившись странному призыву, Чанёль увидел рядом ещё одну брошюрку, которая и вовсе ввела в ступор. На пешеходном переходе лежал сбитый человек в луже крови, вокруг столпились люди, горе-водитель выбегал из машины. Ровные буквы кричали: «Ты можешь стать героем и после смерти». Это выглядело совсем дико. Видимо, он завис слишком надолго, испугав этим доктора Ли.       — Что случилось, Чанёль? Тебе плохо?       — Нет… Просто… О чём здесь говорится? Я не понимаю. Эта реклама какая-то дикая.       Поднявшись, мужчина подошёл к молодому человеку, взял в руку бумажку и тяжело вздохнул.       — Она не дикая, Чанни. Просто слишком правдиво отражает реальность.       — Реальность? Но я ничего не понял.       — Смысл доходит не сразу. Тебе ведь знакомо такое понятие, как донорство?       — Смеётесь надо мной?       — Прости! Не подумал сразу. Заработался сегодня, соображаю туго к концу дня.       — Не страшно. Так что там с донорством?       — Чанёль, человек может пожертвовать своим органом или органами после смерти добровольно. Просто по зову сердца или душевному отклику. На это способен совершенно любой здоровый человек. Или относительно здоровый. Вот только, это случается не так часто.       — Хотите сказать, что… если бы таких добровольцев, завещающих свои органы, было больше, больных людей смогли бы спасти как можно чаще? Это так?       — Абсолютно.       — А… такой, как я… сможет помочь?       — Да, ведь у тебя только сердце больное.       Кивнув, Чанёль отошёл вглубь кабинета, лихорадочно соображая о том, что сейчас услышал. Оказывается, он может не просто так покинуть этот мир, а ещё и успеет помочь кому-то нуждающемуся. Альфа никогда не стремился быть героем, живя обычной среднестатистической жизнью южнокорейского парня. Одинокого, не знающего собственных родителей, но всегда надеющегося на то, что впереди его ждёт что-то хорошее, незабываемое, рождающее в душе свет и приятное томление. Наверное, Чанёль последние три года мечтал о новой любви, не такой эгоистичной и ненормальной, какая была у них с Кёнсу. Нет, альфа хотел просто быть рядом с омегой и наслаждаться только одним его присутствием. Два года назад болезнь поставила жирный крест на будущем Чанёля. Его сердце было неспособно переживать сильные эмоции, поэтому любовь отметалась автоматически.       — Чанёль? Ты здесь?       — Да. Доктор Ли, могу я вас кое о чём попросить?

***

      — Чанёль, есть подходящий кандидат. Молодой омега с хронической почечной недостаточностью. Наблюдается в этой же больнице.       — Вы можете нас познакомить?       — Ты этого хочешь? Обычно такое происходит заочно.       — Мне просто интересно.       — Ладно. Он сейчас на гемодиализе.       — Гемо… Что это?       — Очищение крови. Сейчас увидишь. Пойдём.       Большая палата, уставленная несколькими креслами и располагающимися рядом аппаратами, впечатлила Чанёля. Неприятно. Однако что-то отвлекло от унылого созерцания помещения. Запах. Один-единственный, способный пробиться сквозь толщу типичных больничных. Томительный аромат южной магнолии, он был по-настоящему прекрасен, как и его обладатель.       Столько света в одном человеке Чанёль никогда не видел. Несмотря на болезнь, вытягивающую, как он думал, все силы, вынуждающую каждый день приходить сюда и бороться за жизнь, омега сохранил способность улыбаться. Тонкие, аккуратные губы чуть изогнулись, а грустные, но от этого не менее милые глаза посмотрели на вошедших безумно доброжелательно. Наверное, именно тогда Пак Чанёль понял, что влюбился второй раз в жизни. Вот только, он был опять обречён.       — Здравствуйте, доктор Ли. Привели нового на диализ?       — Нет. Бэкхён, познакомься, это Чанёль. Он твой донор.       — Что? Но… как? Зачем?! Он же не сможет жить без двух почек! Разве вы ему об этом не сказали?!       — Доктор Ли, можно нам поговорить наедине? Пожалуйста.       — Хорошо. Только, Бэкхён, веди себя тише и не смей размахивать руками. Я знаю, ты это любишь.       Покраснев, омега притих, но не сводил с потенциального донора настороженного взгляда. Тихо рассмеявшись, Чанёль повертел головой в поисках стула, не нашёл и решил просто присесть на пол, благо тот был чистым. Странно, но при всей тяжести сложившейся ситуации, альфа глупо улыбался, чувствуя томление глубоко внутри, там, где билось неровными, тяжёлыми ударами больное сердце.       — Зачем вы всё это затеяли? Я, возможно, не слишком умён, но прекрасно знаю, что никто не способен прожить без двух почек.       — А я и не собираюсь.       Аккуратные брови взлетели вверх, рот приоткрылся в недоумении. Свободная от проводов рука нервно теребила краешек больничной рубашки. Казалось, омега никак не мог понять, дурят его или говорят правду.       — Как это? Ты что, самоубийца?       — Нет. Банальный сердечник. Мне остался месяц. И я хочу помочь тебе.       Грустные глаза заискрились. Спустя пару секунд по бледным щекам Бэкхёна сбежали две слезинки, расчертив кожу ровными, прозрачными полосами. Он не спешил стирать их и просто продолжал смотреть на альфу тяжёлым, непонятным взглядом. Немного позже Пак Чанёль поймёт, что этот взгляд был пропитан ощущением только что найденной и тут же потерянной любви. Несбыточной, но такой желанной.       — Почему?       — Думаю, ты и сам это понимаешь. Идя сюда, я даже не знал твоего имени. А сейчас у меня такое чувство, будто мы знакомы всю жизнь. Обещай, что примешь мою помощь. Хорошо?       Тогда Бэкхён, этот безумно трогательный, тёплый, словно морской бриз, омега, согласно кивнул. Только ведь ни у кого на лбу не написаны их истинные мысли. Поэтому Чанёль поверил.

***

      — Сколько тебе осталось?       — Недели две. Уже не терпится от меня отделаться? Надоел со своей каждодневной болтовнёй?       — Вовсе нет. Наоборот, мне нравится проводить с тобой время.       — Я рад.       С начала мая, своего последнего месяца, Чанёль обитал в больнице под неустанным контролем. В палате на шесть человек он мог быть самим собой, комкая пальцами простыни, сжимая зубы и задыхаясь от очередного сердечного приступа, полностью погружаясь в океан паники и боли. Однако приходя к Бэкхёну, альфа заставлял себя улыбаться и не показывать отчаяние. Он не хотел, чтобы человек, ставший за такое короткое время дорогим и любимым, видел его с неприглядной стороны. Поэтому держался, как мог.       — У тебя уже был альфа?       — Такие вопросы задавать неприлично.       — И всё-таки?       — Нет.       — Вот как. Значит, ты у нас нецелованный-небалованный?       В шутку замахнувшись на альфу книжкой, Бэкхён густо покраснел, отведя взгляд в сторону. Улыбнувшись, Чанёль медленно опустился на стул рядом с кушеткой. Хорошо, что он пока способен передвигаться. Поманив омегу пальцем, Пак дождался, когда тот приблизит своё лицо, прижал ладонь к коже молочного цвета и накрыл губы трепетным поцелуем. Так же быстро отстранился и просиял, заметив в глазах Бэка зарождающееся ответное чувство. Сейчас не хотелось думать о том, что он делает что-то неправильное. Чанёль желал хотя бы раз ощутить вкус губ омеги, которого он успел полюбить. Вот только иногда эгоистичные поступки, совершённые под влиянием момента, приносят вред. Не всегда сразу, не всегда огромный, но приносят.       — Теперь ты уже целованный. Выздоровеешь, и тогда сможешь испытать все прелести любви.       В тот день Бэкхён прогнал Чанёля, чтобы до самой ночи прорыдать в подушку, а на утро понять, что, кажется, скоро он потеряет самое главное в своей жизни, которая вдруг показалось лишённой света и каких-либо надежд. Просто ничем.

***

      — Где он?       — В конце коридора. Только спит сейчас. Ему сегодня… плохо стало у меня в палате. Он упал… Я кричал, чтобы помогли, а Чанни задыхался и… Я не вынесу, Лухан! За что ему это?       — Тише, Бэкхён. Господи, я не знаю, что тебе сказать. Это кажется таким неправдоподобным. Сколько ещё?..       — Два или три дня. Не знаю. Я этого не переживу, слышишь? Не хочу.       — Зато этого хочет он. Сразу хотел, даже не понимая, что вы… Твою мать!       — Называй вещи своими именами, Лу. Истинные. И мы ничего не можем с этим поделать. Я не чёртов Дон Кихот, чтобы сражаться с мельницами! И он тоже. Что мне делать, скажи?       — Жить, Бэк. Твой Чанёль хочет этого!       — Ты не можешь понять, Лухан! Не можешь. Уйди, пожалуйста. Оставь меня одного!       — Бэк!       — Пожалуйста. Просто. Уходи. К своему здоровому Сехуну.       Светловолосый омега скорбно вздохнул, посмотрел на свернувшегося калачиком, уткнувшегося в стенку друга сочувствующим взглядом и вышел из палаты. Чёрт возьми, всё он прекрасно понимал! Ему не нужно было ничего объяснять. Ни один из них не виноват, что всё сложилось именно так, а не иначе. Бэкхён просто должен смириться, как бы отчаянно он ни противился судьбе.       Десять минут спустя Бэкхён сидел около Чанёля, прислушиваясь к тяжёлому дыханию и писку аппаратов. Он не плакал, держа за руку того, кто стал вдруг безумно близким и дорогим за несколько недель. Омега приказал себе не разводить сырость. Вместо этого Бэк отчаянно молился, прося Бога разрешить ему поговорить с альфой ещё раз, потому что потом будет уже неважно. Потому что это нужно сейчас. Секунды складывались в минуты, минуты в часы, но чудо так и не происходило. Утром Бэкхёна выгнали из палаты, отправив на очередной сеанс диализа. Омега только успел оставить на холодных губах лёгкий поцелуй, запечатлеть в памяти спокойные черты лица и вдохнуть как можно глубже лёгкий, щекочущий нос аромат восточных пряностей.       На середине коридора сердце Бэкхёна болезненно сжалось, так сильно, что пришлось прижать к груди ладонь. Омега развернулся и увидел, что в палату Чанёля зашли несколько врачей, а молодой дежурный альфа широким шагом идёт к нему, чтобы сообщить что-то. Что… А, только что сердце Пак Чанёля, молодого альфы, который не заслуживал такой судьбы, остановилось навсегда. И его, Бэкхёна, просят пройти в свою палату для незамедлительной подготовки к пересадке. Кивнув, словно в тумане, омега изо всех сил припустил по коридору, вот только не в свою палату. Он побежал дальше, к выходу, снося с ног персонал, больных, всех, кто мешал. Слёзы застилали глаза, мешали видеть хоть что-то, но Бэкхён продолжал бежать. Неважно куда, лишь бы подальше отсюда. Туда, где они могли быть счастливы. Туда, где его не найдут, потому что он этого не хочет. Если омега не сможет вырваться, то его заставят жить. В одиночестве, лишённом всякого смысла.       Бён Бэкхён всегда отличался своеволием и неустойчивой психикой. Поэтому его лучший друг Лухан не был удивлён, когда в тот же день ему позвонили, чтобы узнать, не появлялся ли у него сбежавший. А когда через два дня в новостях сообщили о мёртвом омеге в больничной одежде, найденном в глубине небольшого городского парка «удачливым» собачником, просто взял в руку телефон и начал обзванивать знакомых, сообщая о грядущих похоронах. Двойных. Бэкхён пожелал похоронить его рядом со своим истинным Чанни. Эти слова он начертил на земле и обвёл большим сердцем. Сколько Лухан знал Бэкхёна, тот всегда и во всём был романтиком.

***

      — Это была бы их десятая годовщина, да?       — Верно. Сюмин, можешь положить цветы на надгробие дяди Бэкки. А Чен дяде Чанни пусть положит.       Две счастливые пары взрослых смотрели на то, с каким трепетом их дети подходят к могилам умерших друзей и аккуратно опускают на плиты красивые белые лилии. А затем, взявшись за руки, идут к родителям. Омежка мило краснел, теребя пальчиками оборку на кофточке, а альфочка широко ему улыбался, сильнее сжимая ладонь. Только недавно проснувшиеся запахи шиповника и сандала гармонично смешались, рождая один приятный аромат, безумно знакомый, вызывавший ностальгию. Кёнсу и Чонин давно заметили, что их Чондэ обладает безграничным позитивом, а ребёнок Лухана и Сехуна, забавный Сюмин, иногда просто поражает своим упорством. Эти двое будто впитали в себя лучшие черты их общих друзей. А, возможно, Бэкхён и Чанёль вернулись в этот мир, чтобы получить ещё один шанс быть вместе.       — Правда, сейчас они так похожи на них?       — Безумно. Вы верите в чудо?       — Бэк верил.       — А Чанёль?       — Почти всегда.       — Тогда… давайте и мы поверим.       Налетевший ветер принёс с собой запах далёких южных цветов и жаркого, таинственного востока, то ли в шутку, то ли всерьёз передавая привет от двух влюблённых, благодарных друзьям за возможность вновь быть вместе, держать друг друга за руки, целовать горячие губы и шептать бесконечные слова любви. Теперь Бэкхён и Чанёль могли это сделать, не боясь, что смерть отнимет у них время. Неважно, как их зовут, неважно, что они выглядят иначе. Если однажды истинные смогли найти и полюбить друг друга, их души обязательно встретятся вновь. Мир не без добрых чудес.