О ком плачут киты

      Ровно пять часов после полудня. И уже как пять минут спустя, праздно позабыв своё прибытие на место, я не могу взять в толк, зачем я здесь, и как я смог так легко преодолеть то бездонное море. Это чувство всплыло во мне, вполне ожидаемо и резонно, ещё в тот момент, когда я протягивал симпатичной женщине свой билет в Исландию, и она с улыбкой проводила меня в каюту. Ко всему прочему, взирая на бледные девчачьи коленки напротив себя, я почему-то решил, что я никуда и не уезжал. Этот клоповник, на крыльце которого я имею честь восседать и плакаться вам в жилетку, чуть менее чем полностью порос бурьянной травой, и даже тоскливый пейзаж, открывающийся с чересчур покатого берега, пришлись мне по как раз по душе. Ещё бы пару разноцветных домиков и рыбацких лодок, тогда бы я принял иллюзию за чистую монету. Если бы не одно «но».       Да, вы угадали. «Но» — это девушка, чьи колени плавным изгибом перетекают в ступни, измазанные чернозёмом и песком. Стало быть, она стоит ко мне лицом, но чтобы увидеть её глаза, мне придётся проделать неприятный трюк с шеей или же встать, чтобы неминуемо споткнуться о ступеньки позади.  — Velkomin! Hvar ert þú? *  — послышалось мне смутно знакомая речь, и такое странное приветствие заставило меня таки вздёрнуть голову и отшатнуться — её ладонь приходилась прямо мне по носу, и я уж на долю секунды было решил, что пришёл конец короткому гостеприимству.  — Kan du norsk? — вопросил я, пятой точкой отыскивая опору подальше, и, к своему счастью, нашёл.  — Bare litt, — ответила она, медленно опустив свою голову на звук моего голоса. Как странно… — OK, do you speak english? — ну хоть как-то должен я с ней найти общий язык, в конце-концов. — Ja, — отвечает она отнюдь не по-английски, однако я её понял. — Gut, — кивнул я, не осознавая, был ли это мой родной норвежский или английский. Я совершенно запутался. А когда сестра неуклюжей походкой (точнее, прыжками) забралась по лесенке, меня будто на секунду погрузили в зелёную муть — аж в глазах защипало от морской соли. Так пахло её порядком полинявшее жёлтое платье, понял я.  — Скоро будет шторм, — сообщила она.  — Разве? — вскинул я бровь, привставая со своего места и подтаскивая багаж поближе. — Там солнце пробивается сквозь тучи, разве ты не видишь?       Она промолчала мне в ответ, не сводя глаз с горизонта. Дверной проём был узок для нас двоих, и я вежливо попросил её отойти; так она как горная коза проскакала впереди меня, опрокинув при этом пару стульев.  — Кристин! — позвал я, до глубины души потрясённый такой детской наивностью. — Кристин, подойди ко мне!       Девушка не помедлила ни секунды, чтобы вновь появиться передо мной, с щёткой для волос в одной руке и с чашкой — в другой. Я вздохнул, внимательно оглядев её с головы до ног:  — Кристин, ты знаешь, кто стоит перед тобой? — Клянусь, я нарочно старался внушить ей своё возмущение самым что ни на есть твёрдым, отеческим голосом, но он надломился, треснув, как камень, едва только я вгляделся в её глаза. И в первый раз за всю жизнь я упрекнул себя в том, что слепа не Кристин. А я. Она помотала головой, дверь жалко всхлипнула от нарастающего ветра. Медлить было нельзя, и я рывком затащил себя и сумку в дом, хлопнув дверью.

***

      Её волосы удивительно хорошо сочетаются с грязно-серым потолком, и создаётся ощущение, что она постарела вместе с этим домом как одно целое. И глаза, кажется, обращены куда-то «туда», за тем, что скрывает дымка над холодной утренней водой. Впрочем, я видал такие дома на своей Родине, но даже они были хоть как-то подлатаны. Но такого человека я встречаю впервые, и это меня приятно удивило. Я люблю необычных людей. А Кристин вполне подходила под мои критерии, чтобы называться необычной, и чуть позже я посвящу вас в них.  — Кристин, — окликнул я, смакуя едва тёплый кофе. Девушка, стоявшая у окна, не дрогнула, но я всё же продолжил. — Я буду предельно чёток и лаконичен. Несколько дней назад я обнаружил в своём почтовом ящике известие из Исландии. Вернее, это было больше похоже на письмо с печатным текстом.       Я замолк и обратил внимание, что теперь она стояла ко мне лицом, облокотившись о подоконник. Я расценил это как интерес и распечатал письмо снова, чтобы не быть в её глазах голословным.  — Твой отец, вернее… наш, — поправился я и заметил, как søstra mi изменилась в лице; она подпрыгнула ко мне и уставилась своим невидящим взглядом в моё лицо. Это было жутко, должен я признаться — всё нутро свело судорогой, но я быстро очнулся.  — Это правда? — В её голосе было столько надежды, а ручонки так тряслись, что я, не задумываясь, сказал бы да, не будучи при этом с ней в родстве. И я утвердительно дёрнул головой, начисто забыв про письмо в своих руках. Как, должно быть, глупо я смотрелся со стороны — увидевший, но не увиденный, принятый, но не найденный. Потерянный, иначе говоря.       Моих щёк коснулись холодные пальцы, и я опять вздрогнул, инстинктивно вытянув руки. Не задерживаясь на скулах, они медленно, словно изучающе, скользнули в стороны — к моим глазам, носу, ушам и рту. Право слово, что за день… Он не стоит всех тех неудобств, связанных с прибытием сюда. Он стоит всех лет моего одиночества.

***

 — Я не писала писем, — категорично заявила Кристин, стоя в проёме так названной моей комнаты. Свет был тусклый, пол скрипел, но зато постельное белье пахло непередаваемой морской сыростью, хотя и было по утверждению сестры выстирано. Я усмехнулся (я ещё был растроган тем приветствием!):  — Это более чем очевидно, Кристин. — Над моей кроватью, на выкрашенных чёрной краской полках нашли себе место мои вещи первой необходимости. Блокнот, ручка и очки — что ещё надо человеку, увлечённому творчеством? — Кстати сказать. Ты не замёрзла так ходить? Может, разжечь печку или камин, что там у тебя?  — Но кто тогда мог написать… напечатать письмо? — огорошила меня Кристин, всё это время, видно, пребывая мысленно не здесь.  — У тебя здесь разве нет родственников?       Никогда ещё знак отрицания не вызывал у меня что-то даже близкое к трепету. В окно ветер швырнул очередную порцию брызг.  — Вот что, — задушил я свой испуг, — давай-ка ты оденешься потеплее.  — Печка есть только в папиной комнате. Он возвращался продрогшим с каждой рыбалки и нуждался в ней больше меня.       Чёрт подери, она сообразительнее, чем кажется!  — Но его же здесь нет, верно? Мы могли бы разделить печку… Но я так устал, что едва ли перетащу с места на место что-то тяжелее неё… — рассуждал я вслух, почёсывая подбородок и нечаянно сталкиваясь с сестрой. — Unnskyld.       Вздохнув уже в который раз за этот день, я сдёрнул со своей постели одеяло и взял свою сестру за руку, попросил её отвести меня в спальню с печкой.  — Завтра у нас много дел, — поделился я своими размышлениями с ней, покамест разжигая венгерку. — Нужно съездить в город. Опять, — скривился я, припомнив своё путешествие накануне из Осло в это захолустье.  — У отца в гараже была машина, — робко начала Кристин, но я её перебил, закутав в плед и натянув на её худые ножки разноцветные шерстяные чулки — единственные, которые я смог отыскать в этом доме.       Комната нашего отца представляла собой одновременно и спальню, и гостиную. Что ж сказать, экономное использование пространства, в тесноте да не в обиде, как говорится.       Кристин была смущена — я это заметил и попробовал её успокоить, но, каюсь, вышло это у меня неловко. Так что, оставив её на кровати, я вернулся к застеленному дивану и только тогда, засыпая, я различил, какая чудовищная буря билась нам в окна и дверь.

***

      Будь проклят тот день, когда я решил из своей же лени опробовать столетнего железного коня, припрятанного в мелком стойле со стороны кухни. Будь проклята эта чёртова экономия места, будь проклята наконец эта погода! .. Скрипы сидений, скрежет дверей заглушали собой шипение, напрасно пытающееся выдать себя за бессмертные хиты ABBA. Сложно было решить, то ли хулиганит магнитола, то ли это кассеты палёные. Я уже не говорю про то и дело заедающие «дворники», из-за которых мы уже трижды попали на Вальхаллу в гости к Одину! Увы (или к счастью), бензина нам хватило лишь до ближайшей заправки, по совместительству автомойки. И всё бы ничего, но, когда я уезжал, моё терпение лопнуло:  — И где ж ты раскопал такую замарашку, горе-водитель? — какой-то юнец с автомойки так задел мои водительские чувства, что я, не раздумывая, в порыве ребячества окатил его водой из лужи и безнаказанно скрылся. Ох, видела бы это Кристин, она бы обязательно это оценила!  — Ты не хочешь спросить, куда мы едем? — Шипение мне вскоре надоело, равно как и стуки капель о тяжёлое покрытие машины, поэтому я решил разговорить свою сестру.  — Хочу. А мы скоро вернёмся?       Я только пожал плечами, вглядевшись в небо цвета закалённой стали на горизонте.  — Я бы купил немного инструментов и поработал руками. — О, у отца в гараже… — Нет, спасибо. Новыми как-то надёжнее. И немного продуктов.       Кристин упорно молчала, погрузившись в свои мысли.

***

      К счастью, наши приключения в поездке полностью окупились, и мы вернулись домой с полным багажником инструментов и еды. К тому же мы оба оказались тяжело измотаны, и я предложил начать с последнего. Итак, мы присели на песчаном берегу, расстелив меж нами паёк и кофе, однако оба с перекусом не спешили. Я разглядывал девушку, девушка, если так можно выразиться, смотрела туда, где море сливается с небом.  — Кристин, он не вернётся, — мягко проговорил я, а Кристин возразила:  — Я чувствую, что он должен вернуться.       Я усмехнулся:  — Если он вернётся, то это будет как явление Господне. Держу пари, что штормом его занесло к берегам Гренландии, или даже дальше. Кристин… — зачем-то позвал я, но та так и не обернулась. Она тосковала, я знал это, но не знал, как отвлечь её. Хотя…  — Кристин? Кристин, протяни руку, — попросил я, раскрыв свой очечник и вложив ей в ладонь свое маленькое сокровище.  — Очки? .. — растеряно спросила она, аккуратно ощупав круглую оправу. — Ты носишь очки?  — Солидности ради. В творческом мире мало кто без диоптрий выгодно выглядит, — пояснил я, открывая термос.  — Ты художник? — улыбнулась она, обнажив свои жемчужные зубки. Забрав очки, я скромно кашлянул:  — Бывает, что и рисую. Но чаще всего я пишу.  — А что пишешь? — я смог её заинтересовать, а большего мне и не надо было. За азарт в её глазах я боролся весь день, и такой скорый результат меня поразил.  — Разное, — дёрнул я плечами, лениво швырнув голыш в морскую пену у берега. — Статьи, рецензии, бывает, даже рассказы… Но, знаешь, мне не хватает вдохновения. В шумном, тесном городе едва ли найдёшь что-то такое, что вызовет у тебя желание творить. Скорее убивать, — посмеялся я, следя за реакцией моей сестры. Та улыбалась, слегка опустив голову. А я невольно обратил внимание на красоту пейзажа, расстилающегося вокруг нас как полотно гениального и, надо отметить, терпеливого художника. Но нет — стоило только протянуть руку, и она погружается в мокрый песок. Стоило только втянуть носом воздух, и тебя уносит приливом. Стоило только…  — Ты слышишь? — вдруг спросила Кристин, привстав. Я встал за ней следом.  — Слышу что? — Я непонимающе огляделся, но ничьё присутствие больше не обнаружил. — Мы одни, Кристин.  — Китов. Разве ты не слышишь, как они плачут? — Она обиженно надула губы, словно 10-летняя капризная девчонка.       О, боги. Не хватало нам ещё слуховых галлюцинаций.  — Послушай, милая моя, — почти по-отцовски, ласково заговорил я с ней, как тут замер: под самым небом, на порядочном расстоянии от нас раздался возглас, но принадлежал он не человеку. Тяжёлый, массивный возглас, который не услышит только покойник. Сомнений не оставалось — это кричал кит. Тем не менее, выдержки я не терял:  — Положим, что бедняга отбился от стаи и ищет своих сородичей.  — Каждый день? — допытывалась сестра. — Каждую ночь?  — Может и так, откуда мне знать.       Её лицо изогнулось в гневе, и мне показалось от страха позади меня затряслись чёрные скалы. Бояться какой-то девчонки? Ха, ещё чего.  — Ты ненавидишь отца! — вскричала она, сжав ладошки в кулачки.  — О да. И мне есть за что его ненавидеть. Но причём здесь киты?       Мы оба сели, почти вплотную, и Кристин, мигом успокоившись, извинилась за свою вспыльчивость и поведала мне следующую историю:  — Отец говорил мне, что души людей превращаются не в бабочек, не в облака, не уходят в Рай или Ад… Они превращаются в китов. И так они ищут родственные души, вот этим плачем… — Тут она поёжилась, и я заботливо укрыл её уголком пледа, внимая дальше. — Но… Я слышу этот возглас день и ночь, он совсем рядом, и я… я боюсь…  — Чего же ты боишься, Кристин?  — Что он придёт за мной, и за тобой тоже…  — Что за бред? — Я осёкся и подумал. — Но почему я не слышал его той ночью?  — Я слышала. А ты спал…  — Видно, так устал с дороги. Так, хорошо. — Прикрыв глаза, я поднёс к переносице два пальца и сомкнул. — Где твоя мать?       Этот простой, казалось бы, вопрос, вызвал у неё столь большое недоумение, что она распахнула глаза, и её губы побледнели. Я легонько потормошил её за плечи, приводя её в чувства и упрямо повторяя всё тот же вопрос. Та только мотала головой и кусала губы. Тогда я отпустил её и заметил, что у меня дрожали руки. Мне нужно было срочно закурить.       После ощутимой паузы, вызванной поиском сигарет и зажигалки, я не спеша затянулся и выдохнул, ощущая, как вместе с дымом уходит стресс.  — Поматросил и бросил, да? Однако… Ты же говорила, что она где-то здесь!  — Я не знаю. — Кристин беспомощно помотала головой, покашливая от никотинового облачка. — Я не знаю, где она. Я только знаю, что она любила группу ABBA и… — Так, с меня хватит, — я с силой затолкал окурок в песок и схватил один сандвич. — Поедим и вернёмся в дом. Давай, ешь. Работы много.

***

      Разрази меня гром. 3 часа ночи. Какого чёрта я не сплю? Неужели я таки проснулся от китового воя? .. А может, это ветер опять швыряет воду в окна, и под ними уже скопились лужи?

Кап, кап, кап

      Как хотите, но в звенящей тишине эти звуки были поистине пугающи, сказалась ещё накануне рассказанная Кристин байка. По моим натруженным конечностям прокатилась дрожь, не столько от страха, сколько от холода. Да, чёрт подери, было жутко холодно, и, кажется, сыро. Я опустил было ногу, и проснулся, с ужасом осознав: мы затоплены.  — Кристин! Кристин! — Вскричал я не своим голосом, вскочил и распахнул дверь на крыльцо, с трудом ориентируясь в кромешной темноте и даже упав грудью на песок. Следы.  — Кристин! — Ноги по щиколотку увязали в песок, а в спину толкала буря. «Какого чёрта этой сумасбродной девчонке не спится?!» — пролетело у меня в мозгу. Я увидел развевающиеся светлые волосы — вот он, мой маяк, мой ориентир, у моря… Вместо которого, как мне казалось, образовался обрыв, непроглядный и внушающий страх. Я недолго размышлял, а сразу схватил её за руку, та пыталась вырваться, но я сумел присмирить её гулкой пощёчиной, та что-то закричала…       Я не помню. Я не хочу помнить. Какого дьявола сюда приехал… Я никогда бы не ударил человека, а тем более свою сестру, но я надеюсь, что это оправдывала ситуация. Она была в шоке, брыкалась и даже кусалась.  — Ты думаешь, я хотел? Я хотел тебя бить? Я хотел сюда приезжать, в конце-концов, чтобы мой чёртов альтруизм обернулся смертью?! — Я швырнул ей плед, уставившись в окно на чердаке. Вода неумолимо прибывает. Чёрная и склизкая, как смола. Внизу всё скрипит и хлюпает.  — Он пришёл, — раздался тихий вздох сквозь рыдания. — Он пришёл за нами…       Я немного помолчал, пытаясь поймать сигнал. Но и он предательски исчез. А вместе с ним и моя сдержанность. Я едва подтащил своё окоченевшее тело к сестре, протянул руку к её застывшему лицу и большим пальцем провёл по алому румянцу. Она же крепко сжала мою ладонь, пытаясь согреть.  — Прости, — посиневшими губами вымолвил я, — пусть он забирает нас двоих. Кристин. — Грудная клетка разрывалась от боли и холода, но я терпел, я должен ей это сказать. — Умри бы я или ты в одиночестве, вот что было бы страшнее. Здесь или там, разница ли…       Она сильнее стиснула мою руку, я же продолжил:  — Я никогда не видел своего отца. И за это я его ненавижу. Он предпочитал семье море, и годами не был у нас дома. Он даже не знает, как умерла моя мать и как вырос я. Кристин, я тебя не виню. Нет-нет, не виню…

Мои пальцы окоченели, и я ставлю точку.