Старые псы

Will you still need me, Will you still feed me, When I'm sixty-four? (с) Beatles

2008 год, 15 апреля — Я знаю, кто ты! — бесновался спецагент Питер Страм, кидаясь всем телом на крышку стеклянного гроба, сквозь которую ему самодовольно ухмылялся проклятый детектив Хоффман. — Я знаю, кто ты! Крышка никак не реагировала на столкновение с телом фэбээровца, который вовсе не был тщедушным бледным юношей, а, напротив, отличался завидным спортивным сложением. За спиной Питера оглушительно захлопнулась дверь, но тот даже не взглянул туда. Сейчас важнее было другое: он наконец загнал в угол вероломного противника. Пусть пока лыбится, пусть! А плененный детектив и впрямь цвел улыбкой, куда там знаменитой сакуре, на которую туристы валом валят полюбоваться в Японию. Улыбка тысячеваттной лампочкой сияла в мрачной комнатушке, стены которой уже начали сдвигаться, а спецагент Страм и ухом не повел. А когда повел, было уже поздно. Дверь не поддавалась, стены съезжались, гроб с добычей пристроился в углубление в полу. Питер, видя, как почти что пойманный преступник выскальзывает из рук, а самого его сейчас расплющит как бифштекс между двумя половинками булочки, пришел в отчаяние. Расстрелял весь магазин — Хоффман только пуще лыбился, а стеклу — хоть бы хны. Тогда расстроенный Питер затопал ногами — стекло снова выдержало. Запустил обе руки в свою густую шевелюру и стал нещадно ее прореживать. Хоффман перестал ухмыляться и посмотрел на спецагента как-то даже…сочувственно, что ли. Нешуточная борьба чувств катком-асфальтоукладчиком проехалась по красивому лицу детектива, и тот стал делать Питеру какие-то знаки. — Ну давай, злорадствуй, скотина! — заорал Страм, а стены все продолжали сдвигаться. — Чего тебе неймется? Лежи себе в гробике и не вякай. Или задницу стеклом поцарапал? Укоризненно глядя на спецагента, злодей-детектив снова замахал руками — в сторону, мол. Питер — терять все равно было нечего, — сделал полшага в сторону, соскочил с крышки гроба, и та, вот чудо — вдруг открылась. — Запрыгивай, Страм, пока я не передумал. В гробу было достаточно просторно для одного, но тесно для двоих. Проклятый ученик маньяка лежал прямо под ним, сверля Питера невинным взглядом голубых глаз. На широкой груди и мягком животе детектива Хоффмана оказалось лежать куда удобнее, чем на самом лучшем супер-матрасе из телемагазина. Питеру казалось, что еще немного, и он вырубится от напряжения и усталости. Конечно же, самое подходящее время для этого. А еще хотелось перестать изо всех сил упираться ладонями и коленками в битое стекло — чтобы подняться, наконец, с груди преступного элемента. Весьма соблазнительного, чего уж там таить, элемента. Страм почувствовал, что таить скоро будет очень даже чего. Впрыгнув в ящик, Питер оказался в очень невыгодном положении — мало того, что буквально возлежал на гнусном хладнокровном убийце, так еще и не имел возможности сдвинуть колени — ноги гадского Хоффмана оказались ровнехонько между его собственных, неприлично расставленных. — Что, детектив, захотел прокатиться на мне верхом, поскакать, так сказать? Вот прямо так, сра-а-азу? Может, хоть поговорим…для начала? — издевательски, но вместе с тем светски спросил детектив, изогнув бровь. Питеру не хотелось отвечать. Положение, в котором он оказался, было даже хуже, чем у бывшего президента Клинтона, а ведь в незадачливого ловеласа тогда кто только не плевался — слюней хватило бы на пару ведер, злополучная Моника потратила их гораздо меньше. Если узнают на работе… — А что это там такое упирается мне в бедро, спецагент? Не говори, что это пистолет — он где-то там, у нас в ногах валяется. Да не пытайся достать — чем больше ерзаешь по мне, тем больше двусмысленности придаешь нашей с тобой ситуации. — Это фонарик! — прорычал Питер, снова заерзав. Усталость отступила на шаг под натиском бешенства. Не столько в попытках достать пистолет и расправиться уже с этим козлом лыбящимся, сколько пытаясь перекинуть через Хоффмана ногу и втиснуться сбоку — но не тут-то было, тот был весьма широк. — У-у, мистер Страм, — еще шире заулыбался детектив-лейтенант, ассистент кровавого злодея. — Судя по размеру, это у тебя маглайт-троечка (*). Уважаю. Отличный выбор – самое то для раскрытия преступлений. Страм взвыл и перестал сопротивляться неизбежному — руки уже начинали предательски дрожать, спиной в крышку ящика тоже не получилось бы упираться до бесконечности. И вот защита его баррикад пала, и враги тысячами полезли на приступ, а спецагент покорился суровой действительности — испустив тяжкий вздох, плавно перешедший в зевок, улегся на Хоффмана, вновь оценив удобство груди и мягкость живота последнего. — Вот и правильно, и стоило столько ломаться? — почти даже сочувственный голос детектива вошел Питеру в ухо и стал елозить в мозгу как туалетный ёршик. — Вот теперь мы можем спокойно поговорить. Страму не хотелось говорить. После нескольких бессонных ночей навалилась слабость, вернувшаяся усталость радостно к ней присоединилась, – и его отчаянно потянуло в сон. Питер еще раз душераздирающе зевнул и затряс головой, пытаясь разогнать сонную одурь. Промычал что-то — видимо, долженствующее изобразить, что на задушевную беседу он согласен. Хоффману было больше и не нужно — этот выпендрежник очень любил поговорить, судя по всему, и желательно — чтобы его слушали. А слушали, должно быть, не так часто. — Мне показалось, спецагент, или между нами в самую первую встречу промелькнула какая-то искра? — Да нет, проводка вроде была в порядке, — сонно пробурчал Страм. — Вообще удивительно. Ведь тот дом столько лет стоял необитаемым, а с электричеством проблем никаких… — Неромантичный же ты человек, спецагент. У вас там, в ФБР, все такие? Держу пари, ты одинок. Ни жены, ни семьи, ни собачки. Только работа. Всегда готов служить. Застегнут на все пуговицы. Но не сегодня, — зашептал Хоффман Питеру в ухо, а затем кокетливо хихикнул, как женщина легкого поведения. — Сними с тебя этот ужасный официальный костюм, спецагент — и кто ты без него? Вот как сейчас? Тебя отстранили от дела, ведь так? Иначе ты прыгал бы за мной в своем служебном прикиде с ужасным галстуком. — Кто я без костюма? — от неожиданности Питер даже прекратил попытки убрать свое ухо куда подальше от теплых и волнующих губ детектива. — Ну, я… — Чертовски соблазнительный мужик, вот ты кто, — хмыкнул Марк Хоффман и погладил спецагента мизинцем по шее. — В этих джинсах и футболке ты самый настоящий мачо. Сразу ясно, что не стандартный офисный кисель, который не сумеет два раза подтянуться. Ходи так почаще, очень советую. У Питера внутри рушились небоскребы, горели полицейские участки, падали вертолеты и взрывались целые города. Апокалипсис победно шествовал по планете. Четыре всадника — Глад, Брань, Мор и…Страм никак не мог вспомнить четвертого…ну и черт с ними, пусть будет д’Артаньян, устроили мажорские гонки на загородном шоссе. Мир неумолимо катился под хвост каждой из служебных собак корпуса К-9. В общем, кажется, спецагент влюбился. Вот так неожиданно все случилось, словно прилетело бейсбольной битой по голове ночью в переулке. С ним такое было впервые. В смысле, чтобы вот так сразу. А впервые у Питера было, когда он подумал, что втюрился в первую красотку школы, Сью Макнейл, капитаншу чирлидеров. О, как же ему нравилось смотреть выступления команды. И мечтать о ней ночами, каждую ночь, — и не единожды. Ровнехонько до тех пор, пока четырнадцатилетний Страм не осознал: в мечтах этих Сью всегда держит в объятьях и всячески лапает капитан регбистов, как там его звали? Пол? Рой? Том? Теперь уже и не вспомнить. Так вот, прекрасная Макнейл была лишь эпизодницей. Главную роль в мечтах юного Питера играл мускулистый как бык семнадцатилетний капитан команды по регби, и хотелось будущему фэбээровцу вовсе не подержаться за упругую попку Сью, а оказаться на ее месте. Поняв о себе всю правду, Страм замкнулся и решил никогда и ни за что ничем себя не выдавать. Даже став взрослым, поступив на службу в ФБР и изучив статистику на предмет гомосексуальности населения по стране и в мире в целом, Питер так ничего и не смог с собой поделать. Влюблялся не единожды и каждый раз держал все в себе, запечатывал рот, с объектом вожделения разговаривал строго о работе и о погоде, даже футбол был темой вовсе не безобидной: как же, двадцать два красивых мускулистых потных мужика на поле… Но теперь… Похоже, вот с этого момента и навсегда — его жизнь изменится. Судьба найдет тебя, сколько ни прячься, куда ни убегай. В сорок четыре позорно быть девственником — да, черт побери, и в двадцать два было еще как стыдно, с каждым годом становилось все стыднее … но вот теперь, кажется, спецагент был готов. Ко всему. Любовь кипела в нем, и скоро с котла должно было сорвать крышку. Эх, да была не была. Опять же, терять было совершенно нечего. Оказавшись на пороге смерти и чудом избежав ее, понимаешь — теперь нужно ценить каждый миг жизни, все то хорошее, что чудом удается урвать. И хвататься за него сразу, потому что второго шанса от судьбы ждать не стоит. Может, в этом и заключался основной урок в Играх Крамера — для тех, конечно, кто смог в них выжить. Спецагент Питер Страм приподнял голову и неловко, но весьма решительно впечатался губами в ехидную ухмылку детектива-лейтенанта Марка Хоффмана, сообщника и преемника серийного убийцы. Тот не замедлил ответить. Стены стеклянного ящика закружились в ритме упоительного танго, порезы от битого стекла на коленках и ладонях перестали жечь, и Питер постарался полностью раствориться в этом волшебном мгновении. Это был его первый настоящий поцелуй, мать вашу! Вот и думайте об этом, что хотите. Питер метлой поганой выгнал из головы все лишние мысли и с головою же нырнул в омут страстей, которые до того знал лишь в теории. 2008 год, 21 апреля — Питер! Питер, что с тобой происходит? — царственно возлежа на трех подушках, в кровати, обставленной со всех четырех сторон букетами цветов и коробками самых дорогих сластей, которые только мог позволить себе приобрести неплохо зарабатывающий спецагент ФБР, вопрошала миссис Джилл Аманда Страм. — Как ты мог?! Как ты мог так поступить со мной?! Милейшая миссис картинно закатила глаза, да так, что Питер понадеялся, обратно они так и не выкатятся, но напрасно, конечно: не в первый раз уже наблюдал он эту мерзопакостную картину. За годы верной службы в ФБР Страму приходилось бывать на сотнях вскрытий и лично осматривать полуразложившиеся трупы, и даже разные идиотские и крайне безвкусные скульптуры из частей тел, — но тут не могло быть никакого сравнения . Зрелище, что предстало сейчас перед ним, было стократ ужаснее и отвратительнее. Пользуясь тем, что эта жуткая женщина все еще не открывает глаза, а, наоборот, с видом умирающего («Когда ж ты подохнешь уже?» — непочтительно проворковало подсознание) лебедя прикрыла их морщинистой ручкой, украшенной двухдюймовым ядовито-розовым маникюром с россыпью стразиков и четырьмя массивными золотыми кольцами, Питер залез во внутренний карман и вытащил специальную мазь. Такую, как патологоанатомы используют при вскрытиях. Помазал под носом — и уже не так воняет. Да еще к тому же здорово бодрит и помогает не обрушиться в обморок прямо в недра только что вскрытого, но не особенно свежего трупа. В спальне отвратительно воняло дамскими «кофейными» сигаретами и удушающим парфюмом, но чудо-мазь помогла собраться с духом и дать отпор престарелой гарпии. — Что же я такого мог? — прохрипел спецагент, глядя на миссис Страм с плохо скрываемой ненавистью, смешанной — самую чуточку, но знающему человеку это было бы сразу заметно, — со страхом и почтением. За испытываемые почтение и страх Питер ненавидел эту проклятую старуху, а себя и того пуще. — Что опять не так, милая тетушка? Когда при нем упоминали имена «Джилл» или «Аманда», Питера Страма начинало ощутимо потряхивать и даже подташнивать. Годы понадобились на подавление этого непреодолимого, казалось бы, рефлекса, но стальная воля все же взяла свое. Если Питер чего-то хотел — он это получал. Кто бы и что там ни думал по этому поводу. Даже если придется пройти сквозь стену врагов или просто через бетонную стену, спецагент Страм не отступит. О том, что совсем недавно столкновение со стеной едва не стало реальностью, сейчас было лучше не вспоминать. Ох, вовсе не об этом стоило вспоминать в разговоре с любимой тетушкой. А еще Питер Страм истово ненавидел розовый цвет. Надо ли говорить, что в будуаре (так тетка обзывала свое паучье логово) все было выполнено только в этом цвете — во всех его дичайших и абсолютно вырвиглазных оттенках. Питеру пришло в голову, что не так уж и жесток был ныне мертвый Джон «Пила» Крамер. Все, как известно, познается в сравнении. («Учиться, учиться и еще раз учиться!» — буркнуло подсознание цитатой еще одного очень известного любителя проливать кровь. Правда, по сравнению с деяниями этого исторического персонажа все подвиги Джона Крамера бледнели — масштаб был совершенно не тот. Но в историю «Пила» все же вошел, пусть и не с таким размахом. И запомнился людям — не на столетие, конечно, но на срок подольше, чем положенные якобы всем и каждому пятнадцать минут славы). Тетушка округлила свои выцветшие глаза и, потряхивая завитой белокурой (крашеной, разумеется!), шевелюрой, схватилась за силиконовую грудь — каждая размером с футбольный мяч. Все же дело «Пилы» не зря доводило до бешенства раз за разом с завидным упорством: слишком многое в нем било Питера круглыми грудями по живому и царапало острыми ноготками по самому чувствительному! Жутко дорого дались ему изучение досье Аманды Янг и долгие беседы с Джилл, мать ее так, Так! Миссис Страм шумно вздохнула и продолжила в духе классической трагедии: — Как ты мог, Питер?! Как ты мог так поступить со мной?! Как ты мог так поступить с твоей матерью?! С ее памятью! Она, которая…Ее память, которая умерла и велела мне заботиться о тебе! Ведь она, умирая, завещала тебя мне до самой смерти! («Покажите завещание!» – вякнуло подсознание). А вслух Питер, упустивший путеводную нить в монологе этой достойной женщины и не разобравшийся, кто умер и кто при этом кому и что завещал, зато осознавший: «до самой смерти» — это о его печальной кончине, а вовсе не о тетушкиной, заявил: — Интересно, как, дорогая тетушка? Ты же сестра моего отца, а не матери, как могла она завещать меня тебе? — Тем не менее, я единственная оставшаяся в живых твоя родственница, и я за тебя отвечаю! Твоя мать умерла позже отца, и все имущество, полученное от отца, имела право завещать кому хотела, и так вышло, что человек этот — я. Я обещала заботиться о тебе, направлять тебя, быть тебе другом и наставником! И когда ты наконец созреешь и станешь полноценным членом общества, женишься, и по нашему фамильному особняку забегают маленькие ножки, вот тогда тебе перейдут миллионы отца. А ты что творишь? Через год тебе сорок пять, а у тебя ни девушки постоянной, ни жены! Что скажут соседи? Что будет говорить председательница моего книжного клуба? Взгляд Питера порыскал среди розового кошмара и нацелился на кочергу с розовой ручкой, стоявшую у камина, выложенного плиткой цвета поросячьего рыла. О, сколько раз он представлял эту кочергу торчащей из расколотого теткиного черепа! Он, опытный спецагент, уж нашел бы способ избавиться от улик и выйти чистеньким. Пока что в память об отце — тот почему-то любил эту глупую вздорную бабу, — спецагент год за годом держался, все наступая и наступая себе на горло. Но с этим пора было завязывать — горло все еще болело после трахеотомии перьевой ручкой. — Где та милая пуэрториканочка, твоя напарница? Так смотрит на тебя, так смотрит…пусть она и не нашего круга, зато наверняка родила бы тебе много здоровеньких деток! Питер! Ты вообще меня слушаешь? — Тетя! И ты меня послушай, Бога ради! Я не чертова Бриджет Джонс! Меня не ударило по голове биологическими часами! Я не хочу жениться на Перез и на любой другой женщине, будь она сто раз прекрасна, умна и обаятельна! У меня есть моя работа! У меня есть… — В таком случае, — выпрямилась в постели якобы умирающая миссис Страм, — ты не получишь ни цента! — Я прожил без них с восемнадцати до сорока четырех, — прохрипел Страм, вставая с розового плюшевого кресла и делая решительный шаг к двери, которую словно сперли из увеличенного домика Барби. — И еще столько же проживу! Прощайте, тетя! Питер вышел из спальни и отвел душу, хлопнув дверью, потом открыл ее и хлопнул еще раз. Бегом спустился по лестнице, покачал головой на вопросительный взгляд старенькой экономки, и вышел из отцовского (ныне теткиного) дома — навсегда. В припаркованной у ворот машины его уже ждали. Со все возрастающим нетерпением. Примерно с маглайт-троечку. Или даже больше. 2008 год, 22 апреля. — Да как вы могли так со мной поступить, — бушевал Питер в кабинете своего начальника, спецагента Дэна Эрикссона. В запале он и не заметил, что невольно цитирует ненавистную тетку. — Как вы могли пойти на такое? Вы должны были доверять мне! Страма настолько все бесило, что он вскочил со стула и принялся круги нарезать по кабинету шефа. Еще пара минут — и этот шеф никаким больше шефом не будет. Да здравствует свобода. И закаты, в которые принято уезжать в кабриолетах под старые хард-рок хиты. Да, обязательно, чтобы как в лучших традициях: кабриолет и чемодан с миллионом наличкой. С поправкой на нынешнюю инфляцию. Ну или там — с тикающей бомбой в багажнике. И пусть решает судьба. Линдсей Перез была жива. Живее многих других живых. Круглое лицо ее украшали многочисленные полоски пластыря, черные пытливые глаза сверлили спецагента насквозь. — Я так рад, что ты жива, — сказал Питер, и вовсе не погрешил против истины. В последние дни грешил он немало и каждый день по несколько раз, так что не следовало усугублять ситуацию. Тем более малышка Перез вовсе не заслуживала негатива в свой адрес. – Так рад. А от меня это скрывали. — Прости, что не доверял тебе, Питер. Точнее — доверял, но так нужно было для дела. Ты не сумел бы сыграть как надо. Ну да, и не угодил бы тогда в ловушку. Смертельную, если вдруг что. Если бы не. Вся жизнь —триллионы этих «если бы не». Месяцы самобичевания на тему «каким я был мудаком, что сделал так, а не иначе». Некоторым везет. Всем — везет. Теоретически. Потому что не каждый доживает до точки пересечения своего жизненного пути с везением. Может быть, это сродни фильму «Незнакомцы в поезде», где двое случайных попутчиков открылись друг другу и решили обменяться убийствами. Не то чтобы люди так уж нечасто хотят пустить кровь своим ближним. Но чтобы уж прямо такая встреча, и раз — все совпадения случайны. Ни одно животное не пострадало при съемке этого ролика. Спасибо, пожалуйста. Нажми на кнопку. Проголосуй. Выбери будущее. Выбери жизнь. Выбери жизнь. Хотя бы однажды пошли всех к херам. Но только не ночью с крыльца — мало кто услышит. Хоть голоса-то прибавь. Тонешь в болоте и хочешь спасения — позови. Ну же, не пищи, как придавленный жирной сракой хозяйской подружки щенок, а ори во весь голос. Страм и выбрал. Может, выбрали за него, а он и не сопротивлялся. Им манипулировали. Он был куклой, которой засовывают руку в жопу и двигают там пальцами — чтобы кукла пела, говорила и плясала так, как надо хозяину. Долбаному Эрикссону. А теперь — все, хватит. Нет, спасибо. Теперь дороги назад нет, а ему туда и не нужно. Питер Страм отправится своим собственным путем. В жопу дорогу из желтого кирпича — современные психиатры зарабатывают суммы с пятью нолями, тупо сидя на стульчике и вяло конспектируя в блокнот (дань старым традициям!) истории клиентов. Истории сотен и тысяч Железных Дровосеков, Смелых Львов и Страшил. Историй Дороти и прочей публики. Все порой очень просто: чтобы найти то, что тебе действительно нужно, надо сидеть на попе ровно и не рыпаться. Потому что твое настоящее сокровище — рядом с тобой. Не нужны никакие ковры-самолеты и прочие тридевять земель. Просто надо быть внимательнее. И однажды хорошенько посмотреть вокруг. В бытность свою курсантом Академии ФБР Питер Страм километры прополз по коврам в павильоне, имитирующем место преступления —«типовой гостиничный номер», искал частички кожи и волоски, — но так и не научился видеть все. Был преотличным спецагентом, а очевидного не замечал. Оттого и угодил в ловушку со сдвигающимися стенами. Но теперь все точно будет совершенно по-другому. Отныне и навсегда. В горе и в радости. И все такое. Первое, что он сделает — шлепнет Эрикссону на стол заявление об уходе. Самого же Эрикссона шлепнет как-нибудь потом. Месть нужно хорошенько остудить перед подачей на стол. Когда твое начальство плюет на твою преданность и доверяет тебе меньше, чем маньяк-убийца с нехилым таким послужным списком — наверное, нужно сделать какие-то выводы. И Страм их сделал. 2028 год, 17 июля Питер Страм вернулся домой. О, как же нравилось ему возвращаться. На автомате набрал длинный код, отключающий механизм защиты. Домушнику, даже целой банде домушников здорово не поздоровится, вздумай они вломиться в дом. То, что от них останется, можно будет замести в баночку из-под йогурта и закопать в саду. Лучшая охранная система — разумеется, эксклюзивная работа, по каталогу такую не закажешь. Уникальная штука, второй такой нет. Даже для самых богатеньких клиентов Марк делал что попроще. Оба они были немного параноики. Для больших городов — того, во что теперь превратились все мегаполисы мира, — это было как раз нормально. Каждый раз, переступая порог своего дома, Питер чувствовал себя вернувшимся с войны солдатом. И, может статься, это так и было. Хотя никто не встречал его на пороге. Не бросался на шею в кухне и столовой. Питер мог провести свои личные полчаса так, как ему вздумается. Хоть нарядившись французской горничной и пожирая без помощи столовых приборов консервы прямо из банки. Правда, Марку это бы только понравилось. Вот теперь мир уж точно на полной скорости катился к самому эффектному концу. Питер вынул из ноздрей фильтры и сложил их в контейнер для очистки. Люди побогаче из дому без них не высовываются: походишь с пустым носом день-другой — схлопочешь такой букет неприятностей с дыхалкой, что лучше и вообще на свет не рождаться. И где, спрашивается, все эти летающие тачки и самосохнущая одежда из «Назад в будущее-2»? Грязь, копоть, пробки от самого порога — и двадцать лет спустя по-прежнему удел этого старого города. Хотя, может, и хорошо, что ученые не додумались еще до летающих тачек. Или додумались, но опытный образец так и остался опытным. Иначе пробки были бы не только под окнами, а еще и перед окнами, ну и над крышами тоже. Ни один из них двоих не хотел уезжать. Свалить на ферму было бы маразмом, да и с учетом общей загрязненности атмосферы это как мертвому припарки. Бросить все — ради чего? Перспективы были крайне сомнительны. Куда разумнее было оставаться на месте и радоваться тому, что у тебя есть. Питер Страм прожил на этом свете шестьдесят четыре года, но его настоящая жизнь началась лишь двадцать лет назад. До того он не жил, как оказалось, а только существовал. Каждый рано или поздно приходит к выводу: хочешь быть счастливым, так займись тем, для чего был рожден. И точка. У дверей в мастерскую Питер замер и, чуть поколебавшись, постучал. Потом постучал погромче. Марк не любил, чтобы его беспокоили за работой. Страм открыл дверь и невольно улыбнулся. Хоффман самым наглым образом дрых, примостив голову на кипе чертежей. Экс-детектив был крайне старомоден и не желал пользоваться спецпрограммами для инженеров-конструкторов, утверждая, что все эти супернавороченные штучки, не оставляющие никакого места работе воображения, — только для халявщиков-халтурщиков. И вообще: Джон Крамер тоже так делал. «Пила» был инженером-профессионалом, а Хоффман — лишь самоучкой, но самоучкой талантливым: собрать в одиночку устройство для казни Сета Бакстера — это вам не пончики со ствола табельного оружия жрать на спор, не каждый сумеет. В общем, легких путей Марк не искал. Во сне Марк Хоффман, когда-то — безжалостный убийца, ученик гениального злодея, крутой, но коррумпированный коп, а ныне — законопослушный гражданин, выглядел невиннее сотни свежеокрещенных младенцев. Питер подошел поближе, намереваясь укрыть благоверного собственным пиджаком, но тот спал очень чутко — тут же вскинулся и схватил отвертку. И только потом соизволил разлепить глаза. Ухмыльнулся, сидя вполоборота, искоса глядя на Страма — о, от этого его взгляда у бывшего спецагента по-прежнему рвало крышу, совсем как в старые времена. А теперь вот — старыми сделались они сами. Но в тот знаменательный год, когда все началось… Отвертка была страшным оружием в руках Марка Хоффмана. Да что уж там, он мог разделаться с человеком при помощи обыкновенного стакана кофе. Спецагент Эрикссон подтвердил бы, будь он жив. Это было последнее преступление Хоффмана. Точнее, предпоследнее. Питер немного пожурил Марка за поджог лаборатории ФБР, но чего только не сделаешь ради любви: помог выпутаться из дела «Пилы» чистеньким, без единого пятнышка на репутации. Правда, чтобы остаться чистенькими, пришлось вдвоем впрячься в грязную работу по устранению улик и свидетелей. Джилл Так и доктора Гордона никто никогда больше не видел. Питер блондинов не любил, а уж крашеных блондинок в розовых кофточках — тем более, ведь общение с тетушкой Джилл Амандой с детства сформировало в нем негативное отношение к подобному. Так что муки совести весьма любезно согласились в этот раз не приходить. Не так уж и грешно получать удовольствие от кровопролития. Страм уж и забыл, что это такое: любить свою работу по-настоящему. Питер поделился тогда своими чувствами — что, мол, первый раз по ту сторону закона, но правильный напарник — залог успеха. Марк вздохнул, вспоминая верного Фиска, но вслух ничего не сказал. Да, детектив Фиск был и оставался славным парнем, но на полноценного напарника не тянул, так, был всегда на подхвате, этакий маленький и смышленый ассистент крутого супергероя из комиксов. А больше в убойном отделе никого и не осталось. Увы, Марк не единожды сам приложил к этому руку. Хоффман пожелал Фиску всяческих успехов на службе, и это была его последняя мысль о работе. Все это произошло двадцать с небольшим лет назад. Питер потряс головой, едва не стряхнув при этом очки в старомодной оправе, и вынырнул из воспоминаний. В два шага преодолев разделявшее их расстояние, Страм ухватил отвертку и попытался отобрать. В ответ на это Хоффман, продолжая ухмыляться, заломил ему руку и опрокинул на пол. — Эй, эй, мои косточки уже не те, что прежде, — пожаловался Питер, упираясь своим породистым носом в паркет. Очки с вышеупомянутого носа тут же с позором скрылись куда-то в дальний угол кабинета. — Извини, рефлексы. Старого пса не выучишь новым фокусам, но уж чему научен, то никогда не забудет, — ответил Марк без капли раскаяния в голосе. — Ты вроде сказать что-то хотел? — Мое красноречие заметно улучшится, если ты поможешь подняться, — просопел Страм немного обиженно. — А для начала просто слезь с меня. — Еще заплачь, — притворно посочувствовал наглый экс-детектив, сползая с него. — Ну так я тебя слушаю. Внимательно. — Сейчас, — простонал Питер, кое-как перекатившись на бок, а затем —поднявшись на четвереньки. — Моя спина не расположена к подобным фокусам. И ты по-прежнему толще меня на сорок фунтов. — Только на тридцать. — Моя спина говорит за все сорок пять. Ладно, с тебя массаж — и ты прощен. Да не сейчас же! Сначала послушай. Итак, твою идею «Часа расплаты» покупают. Пока, правда, только японцы. Но потом, если дела пойдут, по всему миру расползется. Смерть в прямом эфире — золотое дно, и все это понимают. И не какая-нибудь там банальщина вроде пули, повешения или смертельной инъекции. — Ну, идея-то не совсем моя, — отметил Хоффман, который был скромен и справедлив. Где-то в глубине души. Очень глубоко — да так, что знал об этом один лишь Питер. Марк очень не любил, когда разные там лишние свидетели совали свои носы куда не следует. — Идея принадлежит Джону. Но не этого ли он хотел, в конце-то концов, — чтобы его начинание рассеялось по всему миру. Ну и чтобы я, единственный его живой наследник, пусть и неофициальный, получил хороший гонорар, чтобы встретить безбедную старость, до которой и дожить-то, в принципе, не должен был. — Ему бы точно не понравилось. — Даже не сомневаюсь. На пилотный выпуск устройств хватит. Даже на два, пожалуй. Предназначались они, кстати, какому-то деятелю по фамилии Истон, да офисным мальчикам-девочкам из его конторы, а вторая половина — тому писателишке, Даггену. Повезло паршивцам, что в итоге все это добро окажется к услугам смертников-добровольцев. — А если бы тебе самому дали выбор — смертельная инъекция или участие в Игре, выживешь — свободен, что бы ты выбрал? — Питер обошел Марка, оценивающе разглядывая, остановился за его спиной, а потом обхватил руками поперек груди. — Мне бы такое не предложили, хотя я и заработал себе на высшую меру, может, даже на две-три. Просто потому, что никто даже ставок делать бы не стал, ясно же, чем все закончится. Я просто всех соперников уделаю и уйду красиво. Виляя задницей, дабы поднять рейтинги. Эй, а что это там поднимается, не рейтинги ли? — Возможно, они самые. И сейчас ты об этом узнаешь. Много прошло времени, прежде чем дыхание у обоих снова сделалось ровным. — Мы уже не те, — расслабленно проговорил Питер, ероша шевелюру Марка. — Ты совсем у меня седой стал. — А ты плешивый старикашка в очках, — Хоффман стиснул его в объятиях и слегка встряхнул. — Но вроде пока вполне ничего. Если забыть еще про твой ревматизм и язву. — А ты сам язва. И позанимайся уже на тренажере, пузо отрастил. После упоминания о тренажере Марк выпустил Питера из удушающего захвата и заржал как полковой конь, изредка утирая кулаком выступившие слезы. — Откуда ты знаешь про нашу с Джоном и Амандой старую семейную шутку, ты, старый похотливый павиан? — Что, шуточка такая же дряхлая, как ты сам? — Я, между прочим, на полгода тебя моложе. Вот уйду к Фиску или к Гибсону — кто через двадцать лет тебе будет костыли подавать? — Робота нового куплю. Нашего, кстати, когда отремонтируешь? Или женюсь. Через двадцать лет я буду еще ого-го! — Тяжела ты, жизнь в браке, — вздохнул Марк Хоффман, театрально нахмурившись и сложив губы пимпочкой. — Кажется, я до сих пор к этому толком не готов. Надо было оставить от тебя на память только руку, а я дурак сентиментальный, так что поделом мне. Вот уж точно — любовь зла, полюбишь и фэбээровца!