Март плодовит на суицид

Ларин вытягивает руку и целится себе в лоб. Осел, дебил. Урод. Бесполезный выродок. Голос человека с экрана срывается, мажет мимо нот, режет ухо. Ларин морщится, ему хочется отвернуться и зажмуриться, он очень устал, но заставляет себя смотреть и слушать. Человек с экрана не рычит — пищит, как жалкий помоечный кот, возомнивший себя тигром. Тявкает, как маленькая шавка. Визгливая сука. Дуло упирается ему в лоб. Мразь. Смотри, смотри: это ты — не твой оппонент — то мямлишь, то визжишь, как свинья. Ларин сглатывает мерзкую горечь, скопившуюся в горле, и ведет дулом по щеке человека на экране. Ему хочется затолкать ствол в глотку этому уроду, только бы он заткнулся. Какая же ты тупая мразь. Выдох. Ларин поднимает руку и закрывает глаза. Щелчок. Один спичечный коробок падает вниз. От напряжения у Ларина сводит мышцы. На лицах написано недоумение. Что он здесь делает, зачем он пришел? Никто не смеется над его остроумными панчами, все потешаются над ним. Неумелый клоун. Цирковая собачка. Вся эта безликая масса людей становится очень послушной в руках Юры Хованского, но превращается в камень, как только Ларин пытается ее расшевелить. Чего ему не хватает? Ты чужак. Урод. — Тупая бесполезная мразь. Ларин давит из себя слова и снова давит на спусковой крючок. Ему очень хочется зарядить резиновую пулю себе между глаз. Или настоящую пулю. Он прижимает ствол к своей щеке и почти чувствует запах пороха. Сегодня он вылил на ютуб очередное видео, в котором снова всех обманул. Ларин запускает долбанный версус по двадцать шестому кругу. Или сто двадцать шестому. Он расстрелял все спичечные коробки, и теперь нужно встать, чтобы поставить их обратно. Из голого окна в комнату заглядывает ночной Питер, и Ларин просто не может заставить себя подняться. Кажется, что изо всех щелей тянет зимней стужей. Красное кресло-мешок держит Ларина в уютном плену, Ларин держит на коленях ноутбук и целится из травматического револьвера в собственное лицо на экране. — Раунд! — жалко вскрикивает Ларин на экране, это звучит не так, как должно было звучать, это мягкое кошачье горловое «р» просто омерзительно, и Ларин в реальности скалит зубы, а его палец подрагивает на спусковом крючке. — Хватит, — говорит Мирон, захлопывая крышку ноутбука. Темнота. Ларин поднимает голову и смотрит. Комнату освещает только гирлянда на подоконнике и ночной Питер за чистым стеклом. Без фольги на окне Ларин ощущает себя здесь рыбой в аквариуме. Глупой бесполезной рыбой. И, подобно рыбе, он молчит, когда Мирон забирает у него револьвер и ноутбук. Забирает все, чем он мог бы защититься, отгородиться, за что он мог спрятаться, чтобы бесконечно копаться в своем отвратительном травмированном нутре. Мирон разоружает его, а затем бьет открытой ладонью по лицу. Ларин знает, что так будет, еще задолго до удара, но все равно оказывается не готов. Хлесткий звук пощечины разрезает повисшую тишину, как выстрел, и это почему-то действует лучше, чем если бы Ларин разрядил револьвер себе в лоб. Ларин скалится и хочет прижать ладонь к обожженной щеке. — Не смей, — говорит Мирон, и выражение его лица невозможно понять. — Не трогай себя. Что-то большое застревает у Ларина в горле, мешает дышать, его щеку дергает нервный спазм, когда рука Мирона мягко ложится на горящий след.