Эмбриотомия

Эмбриотомия(эмбриульция) — акушерская операция раздробления плода, с последующим его извлечением через родовые пути. Показана при угрозе жизни матери и в современной практике производится на мёртвом плоде, чтобы сделать возможным его удаление.

Она не придет, ее разорвали собаки, Арматурой забили скинхеды, Подломился предательский лед. Ее руки подготовлены не были к драке, И она не желала победы, Я теперь буду вместо нее. (с) здесь и далее цитируется гр. Fleur – «Формалин»

Мужья и дети — ненадежная компания. Не то что бессонные ночи. Пустота похрапывает у Тары Эбботт под боком, пустота шумно ворочается и вздыхает в комнате сына. Она слышит это отчетливо, через две двери и длинный коридор. Пустота прижимается седеющей головой к груди и тянет на себя одеяло. Или бредёт посреди ночи к холодильнику. Никогда не знаешь, когда подростка потянет на еду. Тара по привычке покупает любимые продукты сына. Те никуда не деваются, портятся. Она складывает их в черные пластиковые пакеты и спускается с ними по черной лестнице, ведущей на задний двор, к мусорным бакам. Потом отправляется в супермаркет и наполняет корзину тем же набором. Замкнутый бессмысленный цикл, как стиральную машину впустую гонять. Тара будто бродит кругами по лабиринту из колючей проволоки, которая почему-то не цепляется за одежду, не раздирает кожу и мясо. Безутешна, но неуязвима: некому взять за руку и указать направление к выходу, некому — сохранить и спасти. На рассвете Тара рушится в полуживую дремоту, бесплодное промежуточное состояние, не приносящее ни отдыха, ни забвения. Утром ей некуда спешить: немногочисленные близкие разъехались очень быстро, слишком трудно ей было скрывать нетерпение, хотелось поскорее остаться одной. И на работу не нужно — прежнюю бросила сразу, как только появились силы набрать номер и договориться оформить все как-нибудь задним числом. Потом найдет новую, а может, и переедет. Куда-нибудь подальше отсюда. Потому что чужое сочувствие — порой страшнее автокатастрофы на несколько десятков машин. Даже если все улицы запрудят экипажи службы спасения, им не справиться. Уж лучше безразличие и анонимность. И молчание, полная тишина в доме, — только так по ночам и можно слышать пустоту. *** Спешить некуда — больше не надо ни самой собираться и выскакивать из дому, ни следить, чтобы вовремя вышли остальные. Тара все равно просыпается в семь, идет в душ, чистит зубы, что-нибудь съедает на завтрак. Что-нибудь, потому что это просто что-то съедобное с не истекшим сроком хранения. И этого достаточно. Раз за разом она возрождается из пепла, как феникс, вот только пепел разносит ветром, его остается все меньше. Женщины во многом прочнее мужчин. Может, и это свойство человеческой природы интересовало Джона Крамера. В детстве Тара любила играть одна. Подруг такие вещи пугали, да и не нужен был для этого второй игрок. Она любила представлять, что лишилась руки или ноги, или ослепла. Пробовала, не пользуясь той или иной конечностью, или зрением, или слухом — проделать все то, что делала в обычной жизни. Соорудить при помощи одной руки сандвич и поесть. Спуститься по лестнице, прыгая на одной ноге. Написать какую-нибудь записку, не глядя. Варенье вместо горчицы на куске ветчины или жуткие каракули вместо «Джимми и Тара равно любовь» — тогда это было смешно и не страшно. Однажды, когда ей уже начинает казаться — наконец-то все, все связи оборваны, все до одной, и никто не позвонит, и не явится колотиться в дверь, — приходит Памела Дженкинс. Тара открывает дверь, не спросив, кто, хотя в их районе это не слишком-то разумно в любое время суток, а уж под вечер — тем более. Но вряд ли она испугалась бы какого-нибудь наркошу-грабителя. Распахнув дверь, Тара буквально упирается носом в чье-то декольте. Подняв взгляд, над шикарными сиськами она обнаруживает лицо Памелы. Тара стоит босая на голом полу. Ногам холодно, но ей абсолютно все равно. Она опускает взгляд — ну конечно, мисс Дженкинс на высоченных каблуках. Собственно, эти каблуки и есть причина того, что шикарный бюст этой суки как раз на уровне ее носа. Костюм, и туфли, и сумка Памелы Дженкинс — все как на подбор черное, будто это Памела носит траур по Бренту. Зато сама Тара — в утративших изначальный цвет и форму спортивных штанах и футболке с дебильной улыбающейся желтой рожей какого-то придурка из мультиков. — Давай ты не будешь говорить, зачем приперлась, и просто свалишь отсюда нахуй, — громко и отчетливо, будто отвечает урок, выговаривает Тара и раскрытой ладонью пихает мисс Дженкинс в грудь. Этого достаточно, чтобы та отступила на шаг, и достаточно, чтобы захлопнуть дверь перед ее носом. Не имеет ровным счетом никакого значения, зачем она явилась. До этого приходил Истон. Черт, может, стоило заминировать подступы к двери? Никто ей здесь и сейчас не нужен, а кто был нужен — давно уже не здесь, не на этой Земле, по другую сторону. Она вдова — причем окончательная, и сирота — только навыворот. Не сын без матери, а мать без сына. Бесполезно рыдать и выть, это просто пустая трата энергии. А энергию надо восполнять. Где-то она такое читала или слышала. Возможно, в другой жизни. В предыдущей. Или вовсе — несколько воплощений назад. Тара идет в кухню, вытряхивает в керамическую мисочку что-то из картонной упаковки, что-то серо-коричнево-унылое. Если верить надписям на коробке, это, мать их, мюсли. Сплошь витамины, микроэлементы и прочая малопонятная магия для ежеутреннего ритуала поддержания жизни. Вечером тоже сгодится. Она зачерпывает их ложкой и сует в рот, и пережевывает, не чувствуя вкуса. В дверь снова долбятся и что-то кричат. Тара ставит ополовиненную миску рядом с раковиной и уходит вглубь квартиры. Спать или как получится. Вроде бы сейчас вечер. Тара лежит в темноте, которая в городе, пусть и вдали от центра, никогда не бывает полной. По-прежнему на правом боку, неловко выставив перед собой руку. Обнимая Гарольда — который, естественно, не спит рядом уже больше года. В кухне еле слышно гудит холодильник, к которому, понятное дело, никто не встает по ночам. На самом деле. Она же еще не утратила способность понимать, что на самом деле, что нет. Это гудение да ее тихое дыхание — вот и все звуки, заполняющие квартиру изнутри. В полуоткрытое окно с улицы пытается прорваться чей-то пьяный хохот и визг шин резко затормозившей машины. Но что-то они сегодня такие деликатные — постояв снаружи и не дождавшись приглашения, сваливают. Кто-то ложится рядом, со стороны спины, и обнимает теплой тонкой рукой. Сопит в шею и лижет ухо, как собака, поутру пробравшаяся в спальню. Тара не оборачивается посмотреть. Ей совсем не страшно. Подвинувшись к середине кровати, она мгновенно засыпает. Просто падает в сон. В глубокий и темный, как шахта лифта. Впервые за очень и очень долгое время. *** Она снова просыпается в семь. Спешить некуда, и впервые мысль о том, что можно поваляться в постели подольше, вызывает удовлетворение. Спешить некуда и не для кого, ситуация не изменилась. Но хотя бы — для себя. Оставаться в постели столько, сколько захочется, а потом встать и продолжать жить. Иногда отсутствие каких-либо изменений к худшему — уже хорошие новости. Состояние тяжелое, но стабильное. Может быть, Тара наконец идет на поправку. Может быть, это с ее стороны — предательство, которому нет прощения. А может, инстинкт выживания все же проточил себе путь наружу. Следующей ночью Тара засыпает около полуночи и просыпается после семи утра. Почти идеально. Ложится она теперь не на свой край кровати, а ближе к середине. По-прежнему не хочет видеть, кто приходит обнять ее, прижаться гладкой щекой к шее. Кто-то считает за нее овечек — тихо, очень тихо. Может быть, шепоток «раз овечка, два овечка…» транслируется прямо ей в голову. До третьего десятка обычно не доходит. Постепенно Тара начинает ложиться спать все раньше. Задремывает днем. Под пересчёт прыгающих через изгородь овечек так хорошо засыпать. Однажды ее обнимают куда грубее, чем Тара уже успела привыкнуть. И чужая рука, до того деликатно лежавшая поперек впалого живота, превращается в кусающую собачью пасть — прихватывает сквозь футболку кожу на животе, большой палец тычется под ребра. Больно. Наверное, она это заслужила. Понадеялась, видите ли, что научится жить дальше. Голос над ухом обещает вместо овечек — прыгающих через изгородь незнакомцев в свиных масках или самих свиней с окровавленными мордами. Наутро у нее синяки на ребрах. Следующей ночью Тара решает обернуться и посмотреть, кто же явился к ней. Не по ее душу — тут, наверное, и забирать-то нечего, душа или что там человеку полагается (а некоторым, может, в ней отказано) — съежилась вместе с нею на два размера. Вся одежда мешком висит. Но крепкая рука обнимает за плечи, прижимает к себе, и Тара проваливается в сон, не успев ничего. Она просыпается раньше, чем приходит рассвет. До ставших уже привычными семи утра далеко. В окна еле-еле процарапывается серый полумрак. Тара садится и протирает глаза. На ее постели, скрестив ноги, сидит девушка. Лет двадцати-двадцати трех, может — чуть больше. Такая же маленькая и тощая, как она сама. Короткие черные волосы топорщатся неровными иглами, лицо чем-то неуловимо знакомое, но разукрашено так, что сразу и не поймешь, на кого девица похожа. Вокруг глаз — тройной, кажется, слой черных теней, губы вымазаны темной помадой, голые руки — в замысловатых татуировках от запястий до локтя, одежда — то ли последний писк моды, то ли полнейшая рвань. Пойди тут разберись. На шее у незваной гостьи — вроде черный узкий шарф — но нет, присмотревшись, Тара понимает: это темные отпечатки чьих-то рук. — Чего смотришь? Раздуплилась наконец, мамаша, — открывает рот девица. Слова, исходящие из ее рта, словно налетают друг на друга одно за одним, пихаются на выходе. Получается каша — ну да у любой молодежи, что двадцать лет назад, что у нынешней так говорить — норма, и Тара все понимает. — А вы кто? — спрашивает Тара, отчего-то ничему не удивляясь. И не боясь — ни за себя, ни за сохранность вещей в квартире. Да и стоит ли что-то хранить? — Мамань, не узнала, что ли? Я Джин. Джин-джинн, волшебство и фокусы, вискарь и чего повеселее, парни и оттяг! — Простите… — Ой, ну еб…то есть, в зеркало-то глянь на рожу свою распрекрасную! Она цепляет Тару за руку своими цепкими пальцами. Та покорно позволяет подтащить себя к зеркалу. — Ну и свинарник, блядь! А говорят, молодежь, мол, свиньи все, им бы жрать, бухать и трахаться! Джин плюет на зеркало и размазывает слюну по запыленной его поверхности. Не удовлетворившись результатом, хватает с пола какую-то тряпку — Тара успевает узнать в ней свои домашние штаны, и трет изо всех сил. — А теперь смотри. И Тара смотрит. Сквозь шок и удивление постепенно пролезает, как сквозь плотную толпу в утреннем метро, понимание. — Ты это… — Я — это ты, перделка ты старая! Такая, какой ты была бы, не отправься ты в колледж, как предки хотели, а сбеги с Джимми, как он предлагал, а ты передумала. — Так это Джимми тебя так… — Во насмешила! Да после Джимми был Ник, а потом Лайл, а потом… в общем, за семь лет я не особо как-то считала, а последнего запомнила. Чейз козла звали, а любила его как — ну просто помереть-не встать. Так и померла в общем-то. Он же как напьется, так давай меня гонять по всей хате, иной раз приложит, а то и придушит — а потом в койку. Вот и не рассчитал один раз. Не буду тут хвастать, под какой фамилией меня зарыли, а в восемнадцать я была, как ты — Тара Джин Паркер. Ну, и чего пасть раззявила? — И правда, чему тут удивляться, — неожиданно для себя улыбается Тара. Девчонка тоже скалится, глядя на нее. — Заебись, вот и познакомились! — Джин пихает Тару кулаком, как подружку-ровесницу. — Так вот я зачем пришла. Это хорошо, конечно, что ты поперлась в колледж, училась там всякому, работала в конторе, а не с подносами бегала, как я. А потом муж, сын, все дела. Только в итоге ты все равно в заднице, подруга, вот в чем дело. Просто прожила подольше — а все равно все потеряла. Кроме себя самой, да и на то, что осталось — смотреть жалко и стыдно. Позорище. Куда-то деваются из речи Джин ругательные словечки. И лицо под темной раскраской — серьезное, улыбка — как у печального клоуна. Вот теперь они точно похожи. Как мать и дочь, если бы Тара родила в семнадцать-восемнадцать и не особо заморачивалась воспитанием. — Так зачем ты пришла? — Хочу кое-что тебе предложить. Может быть, это поможет, а может, и нет. Исключительно как терапия. Ты живешь сейчас на почти сдохших батарейках, а скоро заряд кончится. Ты помрешь где-нибудь в койке, или в ванной, или на кухне, прямо над миской этой дряни, которая вроде сухого корма. Домовладелец заметит твое отсутствие очень нескоро, а когда копы высадят дверь, тебя можно будет просто смести на совок и дело закрыть. Хочешь этого? — Я об этом думала, но, если честно, оно меня не сильно заботит. Денег у меня хватит, чтобы оплатить мои похороны. Кто-нибудь этим займется. Хотя я постаралась всех разогнать, тут и не поспоришь. Но как зароют, так и зароют. Это вообще не твое дело. Джин делает резкое движение рукой, и Тара в ловушке — цепкие пальцы девчонки сжимают ее щеки, превращая лицо в подобие рыбьей физиономии: — А теперь смотри на меня, сука. Это мое дело, и твое, хоть ты так и не считаешь. Это, черт возьми, наше общее дело, даже если мне придется выбить из тебя всю дурь, мамочка. Хоть раз дралась после младшей школы? А я — постоянно. И уж кого-то в своем весе отделаю запросто. Хочешь этого? Джин расслабляет пальцы, но не отнимает руки. — Так чего ты хочешь? — Я хочу, чтобы ты научилась за что-то держаться. Даже если тебе кажется, что уже — не за что. Ненависть здорово подстегивает. Быстро говори, не думая, что ты сейчас больше всего ненавидишь. — Себя. — Плохой ответ. — Смерть Брента. И Гарольда. — Лучше, но все равно плохо. Чего растеклась, как желе? Говори! Первое, что придет в голову. Что тебя всё ещё бесит, что способно вывести из твоего ёбаного мертвого равновесия? — Сестра Истона. — Вот это поворот. А за что ты эту чиксу пергидрольную так не любишь? Впрочем, дай-ка угадаю. Она… — Да. Она жива. И Истон жив. Оба они живы и есть друг у друга. А моего сына больше нет. — Говори правду! — Джин шлепает ее по щеке. Еще и еще раз и каждый раз все сильнее. — Никаких соплей, никаких сожалений. Ты не можешь ничего исправить из того, что сделал этот Истон. И Крамер. И его ученички. Ученичок, какой-то детектив из убойного — единственный, кто попался. Но Крамер — сдох. Ученик — в ожидании суда. Кто бы захотел расхлебывать эту кровавую кашу? Охотников не нашлось. Но на него наткнулся бродяга и не струсил вызвать копов. И он сказал на допросе — Джон Крамер обещал, что этот, мать его, Марк Хоффман сможет потом спокойно спать по ночам. Так и вышло. Но вот ему было не за что ненавидеть этих несчастных. Многих он просто не знал. Теперь ответь — хочешь снова спать спокойно? По-настоящему спокойно? Пока не улеглась шумиха, того, что я тебе предлагаю сделать, никто и не заметит. Они все приклеились к экранам и мониторам, испуганно прижавшись друг к другу или зацепившись строчками в соцсетях. — Тебе сказать или сама догадаешься? — Ага. Брыкаешься. Все как я люблю. Ты ненавидишь сестру Истона больше, чем даже его самого, потому что хочешь, чтобы он испытал такую же боль от потери, которую испытала ты сама? — Бинго, жопа! Как у нее вырвалось такое, Тара и сама не понимает. Но — вырвалось. И это — правда. Правда беспощадная и режущая, когда ты этого не ждешь, когда задумываешься слишком сильно и лезешь пальцем во включенный кухонный измельчитель отходов — туда же случайно смыло не имеющее никакого давно уже смысла обручальное кольцо. — Так ты хочешь увидеть, как она умрет. Это нормально. А хочешь, снимем дом в глуши. Я сама все сделаю. Да я ради тебя сделаю что угодно, потому что ты — это я. Какой я могла бы стать, если бы Чейз не придушил, а я бы слиняла от него, как только смогла оправиться после родов. Я беременна была, когда он меня укокошил — ну да ты все равно не в курсе. Хочешь, я приготовлю тебе ужин из мисс Дженкинс, как в фильме про Лектера? Самый вкусный и запоминающийся в твоей жизни. И пришлю в сумке-холодильнике ее братцу. Только разогреть в микроволновке! Хочешь — спляшу перед тобой в одежде из ее кожи. Ты только покрой выбери. Или устроим большую резню бензопилой. Я думаю, тебе хватит сил — ручки хоть и тоненькие, да не такие слабые, как на вид. Тара не отвечает. Зачем говорить, когда и так все ясно. Конечно же, она хочет. Это ведь не по-настоящему. Или даже по-настоящему. Ей хочется слушать Джин дальше. И будь что будет. Кто бы эта девица ни была, кошмар или спасение, надежда — даже ложная — сраное плацебо. Купить задешево, продать втридорога — извини, детка, не тот век, сюда не монтируются никак биржевые котировки. Джин хватает ее за подбородок. Теперь уже — легонько, едва обозначая прикосновения. — Только помни — ты сама этого хотела. А я — сделаю. Ты всю жизнь потратила на то, чтобы вести себя правильно. А я — наоборот. Можем сравнить наши показатели. Мне мои не слишком-то нравится, а тебе — твои? — Мне мои тоже не очень, особенно теперь. Отпусти. Я согласна. Когда поедем смотреть дом? *** Лента ее дней то растягивается до бесконечности, то сминается — и тогда, бывает, понедельник натыкается на четверг, а воскресенье на вторник. Или среда длится и длится, сколько ни смотри на часы. Джин и Тара находят дом в глуши — исколесив кучу миль по пригороду, останавливаются на варианте, который обеих устраивает. В эти моменты они похожи на семью, которая ищет себе новый дом. А может, так оно и есть. Памела Дженкинс снимает трубку с первым же гудком. Будто ждала звонка Тары, как чего-то самого важного в своей жизни. Которая теперь уже скоро закончится. — Миссис Эбботт, как я рада, что вы позвонили. Я заходила к вам… — Я поэтому и звоню. Хочу извиниться перед вами. Я тогда толкнула вас и слова даже сказать не дала. Я была несколько не в себе, вы же понимаете. — Я все понимаю, не беспокойтесь. Мне правда очень жаль. Примите мои соболезнования. — Спасибо, — говорит Тара. Пока она разговаривает по телефону, Джин стоит рядом и одобрительно кивает, и улыбается. Все правильно. Мисс Дженкинс попалась в их ловушку. Левой рукой Тара прижимает мобильник к уху, а правую крепко стискивает в кулак. Ногти она стрижет уже давно очень коротко, но те все равно впиваются в ладонь до боли. Пусть будет больно. Пусть — пока что ей самой. А скоро все пройдет, оставит, наконец, ее в покое, вытечет вместе с кровью Памелы Дженкинс, выорется вместе с ее криком, пока той будет чем кричать. Бедная мисс Дженкинс — иногда ты не выбираешь, кого ненавидеть. Этот кто-то просто появляется в твоей жизни — случайно. Как случайно время и место встречи пешехода и тяжело груженой фуры, почтенного пенсионера и наркоши-грабителя. Жизнь такая маленькая, несмотря на все расстояния в милях и разницу в высотах. Кто-то встречается, кто-то не встречается. Кто-то бродит всю жизнь бестолково и одиноко, а кому-то повезло. Кто-то заслужил — но потом у него взяли и отняли все, ради чего стоило подниматься с постели и куда-то идти, что-то делать. *** Но если не вставать и ничего не делать, никуда не идти, — никуда и не попадешь. Вряд ли ты сразу умрешь — человеческий организм иногда чудеса выдает, когда его пытаются насильно выключить: месяцы без еды, дни без воды, недели без сна. Или почти без сна. А вот ее мальчик выключился в момент. Сердце не выдержало, странно для такого молодого, но доктора ей все объяснили. Точнее, пытались, но Тара не хотела слушать и разбираться. Важно для нее было не «почему». Важно было — «как». Следовало и правда сделать все самой. Нажать на проклятый рычаг и дело с концом. А она не смогла. А потом просто не до того было. Сын как-то странно моргнул и рухнул на пол, и ей стало не до сраного механизма, не до емкости с кислотой, не до воющей о пощаде мисс Дженкинс и распроклятого Истона, немного продырявленного, но живого, живого, черт возьми! Никакие небеса не разверзлись и знаков не дали, никаких знамений на потолке полутемной клетки не высветилось. Потом были всякие заботы, ради которых Тара как-то держалась и делала что надо. Отвечала на бесконечные звонки с соболезнованиями, что-то организовывала («что-то», ну да!), сама звонила по бесконечному списку номеров, с кем-то говорила, отвечала на вопросы, как-то жила. После похорон Брента все закончилось, и наступила тишина. Тара сама постаралась, чтобы так было. Неделями лежала и слушала пустоту. А потом пришла Джин. Вломилась без спросу и осталась. А у Тары появилась цель. Пусть страшная, а кому-то и вовсе покажется — бессмысленная, но цель. Может, вся жизнь и есть — движение от одной цели к другой, иначе все остановится. Памеле Дженкинс остаются всего сутки. Они договариваются, что Тара заедет к ней, и они где-нибудь поужинают. — Я буду за рулем, потому что не могу влить в себя ни капли, так что ни о чем не беспокойтесь. О, совершенно не о чем беспокоиться. Тара обо всем позаботилась. И Джин, конечно. Немного снотворного в выпивку, и мисс Дженкинс мирно засыпает на пассажирском сидении. Тара смотрит на нее с некоторым сомнением, но потом велит себе изгнать всякую жалость. Джин одобрительно кивает. — Поехали, иначе ты передумаешь. Я же вижу. Трусишка. — Я не трусишка. Я все сделаю. — Ну, вот и замечательно. Пока они едут, Джин на заднем сиденье перебирает в своей необъятной сумке что-то противно звякающее металлом. — Дом, милый дом, — Джин со стоном выбирается из машины, потягивается, подставив лицо ночному ветру. — Затаскивай ее. — Может, поможешь? Она же фунтов на сорок меня тяжелее. — Ну уж нет, милочка. Моя работа начнется позже. Это тонкое искусство, я не должна напрягать свои бесценные ручки. Да что так смотришь? Иголки прям отовсюду торчат, я боюсь твоего взгляда. Мне угрожает еж-убийца? Тара молчит. Джин подходит и кладет руки ей на плечи. А потом — целует, коротко касается губами щеки, упрямо сжатого рта. — Не сердись. Я просто хочу, чтобы ты прочувствовала все до конца. Никто никому не может помочь. Никто никого не спасет и не вытащит, никто не протянет руки, когда ты тонешь. Почувствуй это и смирись. Меня здесь нет. Я — исключение. Аномалия. — Магнитная, блядь, аномалия, — неожиданно для себя самой хихикает Тара и несильно пихает Джин локтем в живот. Та была беременна, когда ее укокошил тот придурок — как его, Чейз? Но теперь в утробе Джин пусто, и в самой Таре все тоже пусто. — Иди в дом. Я ее как-нибудь дотащу. Это сон, только сон. Во сне законы физики гуляют на улице и мочатся в обледенелые штаны, пока им не позволят войти в дом. Тара поднимает Памелу на руки, как спящего ребенка, будто та весит максимум фунтов сорок, а не на те же сорок фунтов ее тяжелее. Это просто сон. Можно прыгнуть с обрыва и полететь, как будто твои руки — широкие крылья. Можно победить одной левой любых чудовищ — или наоборот, оказаться полностью беззащитным перед кем угодно, обнаружить, что не можешь убежать, не можешь защищаться — двигаешься, как в рапиде. С потолка в кладовой свисают висельники, улыбаются синими губами и приглашают послушать их истории, в шкафу — поселение злобных карликов, ноги увязают в лестничных ступеньках, цветы предлагают улечься на составленный из них разноцветный ковер и править миром, пока не надоест, а большая птица сидит на ветке ближайшего дерева и говорит: «Беги отсюда». Все это и даже больше, товар на любой вкус и кошелек, любое платье уникально, вы такого не увидите на заклятой подружке, сегодня и навсегда — сезон стопроцентной скидки. Вы только усните, и все получится само собой. Как же давно Тара не видела снов, таких — чтобы в них все было так, как ей одной хочется. На каждом шагу — таблички с предостережениями. Тара машинально читает каждое, но идет дальше. *** Вот Памела Дженкинс раздета и привязана к большому деревянному столу. Тара лично проверяет каждый узел. Джин одобрительно за ней наблюдает, раскладывая на другом столе, поменьше, свои сверкающие сталью игрушки. — А теперь выбери кресло, такое, чтобы под твоей дистрофичной жопой не провалилось, и смотри, как все делается. Пыль только стряхни. Тара осторожно опускается в продавленное кресло. И смотрит. Джин ведь желает ей только добра, хочет научить ее снова жить. Но поначалу Тара — плохая ученица, и от этого они обе первое время жутко расстраиваются, но потом дело идет на лад. И снова — день за днем — Тара спит все дольше, ложится раньше и просыпается позже. Может, организм просто хочет получить свое, компенсацию за многодневный недосып, а заодно и за недободрствование. *** Каждую ночь Памела Дженкинс умирает под руками Джин. Тара уже устала считать. После двадцать восьмой смерти сестры Истона Тара садится за ноутбук и рассылает свое резюме на десяток вакансий. После тридцатой — отправляется на первое собеседование. Тридцатая смерть Памелы Дженкинс — очень некрасивая. Тару рвёт, и потом Джин сидит с нею, баюкая, как ребенка, гладя по голове и целуя в макушку. Тара так и засыпает в ее руках, не обращая внимания на то, что перемазалась кровью. Просыпается и идет утюжить свой лучший костюм. Наверное, никогда она не ела такого вкусного завтрака. Никогда после смерти мужа, а потом — сына. Простая яичница, кофе и тосты. Все как в первый раз. И потом — улицы, машины, люди. Все благодаря тому, что, разобранная на шестнадцать частей — Джин умудрилась поддерживать в ней жизнь до последнего, — Памела Дженкинс изошла криком и умерла этой ночью. Живая Памела Дженкинс строчит в этот момент, наверное, очередную свою статью или сюсюкает с братом. Тара стучит пальцами по рулю в такт музыке, стоя в пробке. Она почти спокойна. Почти не волнуется. *** Тридцать шестая смерть Памелы Дженкинс как раз такая, как Джин как-то грозилась. Она готовит ужин из трех блюд, стоя в кухне Тары. — Я не хотела ее так быстро убивать, но почему-то в этот раз стало ее жалко. Вот, попробуй печень. Да не хватай со сковородки! Мало от мамы подзатыльников получила в детстве? — Ровно столько, сколько ты, детка. Ужин как ужин, в фильмах вообще говорят — человечина похожа на курятину. Тара пожимает плечами и съедает все, что оказывается в ее тарелке. Утром Тару будит звонок — ее приняли на работу, с понедельника можно приступать. Мисс Дженкинс показывают по телевизору в новостной программе, пока Тара сидит в кухне, ожидая, когда закипит чайник. Сорок первая смерть Памелы Дженкинс — тут Тара смотрит все от начала и до конца. Ведь это была ее идея. Или нет? Трудно определить, где идеи Джин, а где ее собственные. Джин притаскивает очередную смертоносную хреновину, в этот раз сделанную на заказ. — Смотри, как в фильме «Семь», там такой штукой шлюху убили. Не хочешь попробовать? Правда, я сама хотела вставить этой птичке, но вдруг она захочет тебя? Была у кого-нибудь первой? А последней? Джин разводит Памеле ноги, пристраивается между ними и трахает ее без всякой пощады. Остро наточенное орудие входит на полную глубину, Джин старается изо всех сил. Тара подходит ближе, завороженная этим зрелищем и криками их с Джин жертвы, трогает руки и лицо Памелы, гладит лоб и щеки. Та замолкает довольно быстро, ее голова безвольно мотается, светлые волосы потемнели от пота. Вышло не так интересно, как в тот раз с кольями. Джин все не останавливается, Тара смотрит ей в лицо и вдруг чувствует, как ее переполняет нечеловеческий, чудовищный восторг, воздух загустевает в легких, низ живота скручивает болезненная поначалу судорога — а потом она сползает на пол, пачкаясь в натекшей крови, застигнутая первым за долгое время оргазмом. *** Утром Тара впервые приходит на новую работу и знакомится с коллегами, улыбается и жмет руки, а в обед перекусывает в кафетерии в компании двух дамочек своего возраста и думает, что, может быть, все это благодаря тому, что во сне кончила, наблюдая, как умирает мисс Дженкинс. Наверное, надо послать ей цветы. Или коробку конфет. Её так сильно пробирает желание, что хочется запереться в служебном туалете и побыстрее решить эту проблему. Она ждет до дома, а там, едва сбросив обувь и ополоснув руки, валится на диван в гостиной и запускает руку в трусики, представляя себе попеременно тяжело дышащую Джин и Памелу, которая уже не испытывает потребности в дыхании. В эту ночь Джин к ней не приходит. И в следующую — тоже. Тара скучает по ней, как можно скучать по тяжелой болезни, и с каждым днем скука и жажда становятся сильнее. Она реже вспоминает о муже и сыне и чаще — о Джин. Если бы только она была настоящей, Тара бы ее спасла. Просто взяла за руку и увела в безопасное место, предварительно избавив от Чейза. Джин все нет. Снова — плохие ночи. Нет, спать она теперь может, но просыпается — будто и не спала вовсе. Мысли текут вяло и монотонно, когда кто-то говорит — Тара понимает с трудом, цифры плывут перед глазами, она не способна уловить причины и связи чего угодно с чем угодно. Есть одна штука, которая может помочь. Другое дело, что она ее лишилась. И однажды Тара решает — почему не попробовать наяву. Для начала неплохо бы добыть наручники, раз уж придется справляться одной. *** Она звонит Памеле Дженкинс, и та снимает трубку после первого гудка. — Я бы хотела встретиться с вами и извиниться за свое поведение. Тара почти дословно цитирует себя из сна. И Памела тоже рада — как во сне. А потом, когда Памела засыпает на кушетке в гостиной, сраженная не снотворным, а третьей (на двоих) бутылкой шардоне, Тара задумчиво оглядывает свои кухонные ножи. Некоторые неплохо бы наточить, а некоторые еще вполне ничего. Где-то она читала, что человек может прожить до суток вообще без кожи. Или как всегда — не следует верить прочитанному? Утро застает Тару в ванной. Ее будит Памела, шлепает по щекам, трясет за плечи. — Что, черт возьми, вы делаете? Я уснула, просыпаюсь и нахожу вас тут! Тара оглядывает себя. Запястье левой руки болит немилосердно. Оно все искусано, до крови (уже запекшейся), до мяса. Левая рука ее пристегнута к трубе под ванной, а ключ от наручников — где-то…где-то под ванной, наверное. — Что же вы натворили? — Я просто не хотела убивать вас, — глядя ей в глаза, говорит Тара. — Просто не хотела вас убивать, поэтому пошла и приковала себя. А сейчас все в порядке, обойдемся без врачей. Просто достаньте ключ из-под ванны. Пока Памела пытается, распластавшись на полу, дотянуться до ключа от наручников, Тара примеривается, как бы половчее ударить ее ногой. Или схватить свободной рукой за волосы и бить об пол, пока от лица не останется кровавая каша из кожи и костей. Но она не станет. Она снова просыпается. Джин трясет ее за плечи. — Привет, подруга! Джин такая веселая сегодня. А у Тары так болит рука, которую она грызла, пытаясь освободиться от наручников, чтобы пойти и все же зарезать Памелу. Срастить реальность и сон. — Привет! Ты прошла это сраное испытание, сдала экзамен. — Что за экзамен? — Не убила эту ссыкуху, смогла остановиться! Да что я тебе рассказываю! Я тебе больше не нужна. А жаль, с тобой было весело. — Мне тоже понравилось, — отвечает Тара. — Ну, вот и славно. А теперь мне пришла пора уйти, пока ты не сделала ничего, что приведет тебя в дурдом или в тюрьму. Пока. Джин целует ее в нос и исчезает, утонув в черно-белой ряби, как на экране телевизора, когда с антенной что-то не то. Ее образ висит еще какое-то мгновение перед Тарой, а когда пропадает, то вместо Джин в ванной появляется кто-то другой. *** Тара поднимает голову, чтобы получше рассмотреть гостью. Раз это сон, то можно ничему не удивляться. Гостье лет тридцать пять или около того. Теперь уже Тара сразу понимает, кто перед ней. Ее копия — семилетней давности примерно. Тоже маленькая и худая, но на этом сходство заканчивается. — Расселась как корова, — вместо приветствия выплевывает гостья. — Изгрызла собственную руку, лишь бы не покалечить какую-то блядь. Пока ты не спросила — а судя по твоей безвольной роже, ты собиралась спросить, да все не решалась я — это ты. Какой бы ты стала, если бы положила хуй на все эти семейные ценности, не бросила работу и не засела дома, обзаведясь сопливым детёнышем. Я — это ты, если бы ты хотя бы иногда думала, что делаешь. Тара слабо улыбается. Рука внезапно перестает болеть. Это же не по-настоящему. Это снова сон, не страшнее того, в котором твоя постель превращается в зыбучие пески или открытое окно, и ты падаешь, падаешь, проваливаешься бесконечно. — Меня зовут мисс Паркер, дебилка ты этакая. Так и только так, никаких чертовых слюнявых имен. — Мисс Паркер, — повторяет за ней Тара, как школьница на уроке за новым учителем, который пишет свое имя на классной доске. — Многие зовут меня просто мисс Спец. Потому что я отличный спец в своем деле, детка. Страхование жизни и здоровья — это вам не кот насрал. Даже под пытками бы тебе полис не выдала. — Хорошо, мисс Спец. Мисс Паркер высвобождает Тару из наручников, просто небрежно ковырнув в замке своим длинным острым ногтем. Тара смотрит на нее во все глаза. Покорно поднимается с пола, бредёт туда, куда ведут. Ноги едва слушаются. Мисс Паркер приводит ее в спальню. — Ложись, девочка. Тебе надо поспать. А пока будешь спать, я расскажу тебе одну сказку. Сон во сне, думает Тара. Ну хорошо. *** Тара засыпает, но слышит все, что вокруг происходит. Спец рассказывает, до каких высот допрыгнула — только потому, что у неё не было семьи. Не потеряла — по её собственному выбору не было. Все парни получали путевку куда подальше, единственный возможный кандидат на роль ребенка выпал из нее кровавым куском непонятно чего размером с куриное яйцо, пока мисс Спец сидела на унитазе в ресторане. В этом ресторане она окучивала очередного заказчика и никак не могла позволить кому-то другому заполучить проект. Так она просто подтерлась, заткнула течь туалетной бумагой, натянула трусы, колготки, одернула юбку и вернулась за столик, ни о чем не сожалея, засунув все опасения подальше, туда же, откуда только что выпало мертворожденное нечто. Сделала лишь отметку мысленно — заскочить к врачу, чтобы осложнения не пошли. Тара не просыпается, точнее — просыпается, все слышит и видит, и чувствует, но не может шевельнуться, даже когда мисс Спец своими острыми ногтями вспарывает на ней одежду, а потом — кожу на животе, делает насечки поглубже и запускает руку в ее нутро. А через пару минут вытаскивает — уже не пустую, а с добычей. — Твое? Тара видит, что ей прямо в нос сунули ее же собственную окровавленную матку с болтающимися ленточками яичников. Бесполезные прибамбасы. С ними не создашь уже новую жизнь. И не отнимешь чью-то — разве что сунуть всё это хозяйство в морозилку между пиццей и бифштексами и заморозить до такого состояния, что можно будет убить случайного прохожего, просто швырнув их из окна. — Мое. А что? — И не больно? — Не особенно. Края раны только немножко болят. — Тогда вставай с кровати и иди сюда. Твой урок еще не завершен. Вот я — ты видишь меня и понимаешь, какой бы стала, не обзаведись семьей. Но семьи у тебя больше нет. Разве ты хочешь еще одну новую, такую же? Еще пару лет у тебя был бы шанс завести ребенка, но разве тебе это действительно нужно, когда ты знаешь, что никто никого не защитит просто потому, что статистика неумолима? Ты меня понимаешь? — Ещё бы. Это как будто происходит не с ней. Да это точно происходит не с ней. Тара встает. Рана ниже пупка больше не похожа на место схождения щелкающих жадных челюстей. Тонкий светло-розовый шрам — вот все что осталось. Внутри пусто — и хорошо. — Теперь смотри. Мисс Спец распахивает окно и прежде чем Тара успевает что-то сказать или возразить, выбрасывает то, что только что держала в руке, на улицу. Тара пытается рассмотреть с высоты своего шестого этажа, что там внизу: переехали колесами, бродячие кошки растащили или унесли бомжи — но не видно. Мисс Паркер говорит: — Теперь ты поняла? Каждый раз, когда чувствуешь, что загнали в угол, не паникуй. Просто подумай, что тебе понадобится для того чтобы выбраться. И не бери ничего лишнего. Ничего из того, что тебе на самом деле не нужно. Понимаешь? А сейчас тебе лучше поспать. Тара снова забирается на постель, не выпуская руки мисс Спец. — Посиди со мной. Я боюсь засыпать одна. Эта маленькая ложь, как мертвое бесформенное нечто, шлепается между ними. Мисс Паркер ложится с ней рядом, раздраженно фыркнув. — Спой мне, — просит Тара. Из каких-то детских сказок, затаившихся в осколках воспоминаний детства, она помнит, что делать. Засунуть чертову ведьму в её собственную печь. Отломать кусок пряничного домика и затолкать суке в глотку. — Спой мне. О тех временах, когда всё ещё было нормально, когда не было всего этого. Может, про те времена, когда динозавры ходили по земле. Мисс Паркер снова фыркает, но из ее спец-рта все же льется песня. Сначала со странным скрипом, как будто кто-то толкает заржавевшую дверь, а потом все свободнее и свободнее. Голос все нежнее и чище. Тара старается дышать глубже и реже, как будто засыпает. Потом мисс Спец наконец наклоняется к ней проверить, дышит ли. А Тара времени даром не теряет. Вцепляется ей в горло изо всех сил. Вгрызается и пережевывает, с наслаждением сглатывая попавшую в рот кровь. К черту мисс Спец. К черту то страшное, выброшенное из окна, расплющившееся об асфальт. К черту все. И спасение — туда же. *** Кто-то громко спрашивает непонятно у кого: — Эй, она в порядке? Таре хочется ответить, что да, а еще — чтобы они нахер убрались из ее квартиры, но она еще слишком слаба. Кто-то ее переодел и укрыл одеялом. На тумбочке — стакан с оранжево-желтым апельсиновым соком. Она жива. И этого достаточно. Мисс Спец убралась куда следует или лежит в морге. На стуле рядом с ее кроватью сидит женщина. Вроде знакомая, а вроде нет. Опять и снова повторение урока. Чему же все-таки ее пытаются научить? — Проснулась. А я уж думала, когда соберешься. — Ты кто такая? Опять я, что ли? — Верно. Я — это ты. А ты — это я, если будешь хорошо учиться. — Ты кто? — О господи. Я — это ты, та, что снова научилась жить. И не во сне. Задумайся, ведь Гарольд и Брент хотели бы, чтобы ты жила. А ты валяешься на кровати и смотришь, как смесью мочи, дерьма и крови течет мимо тебя твое бесценное и никому не нужное время. Его не вернуть. Но можно еще позаботиться о том, что тебе осталось. Ты со мной? — Ну конечно. А что тут еще говорить. И — зачем? Тара протягивает руку — пойду, пойду куда угодно. — Ты только скажи мне, как тебя называть. — Да зови как угодно. Хочешь, зови меня Мэй. Помнишь, была такая неделя, когда тебе было пять и ты отказывалась отзываться на другое имя? Тара выходит вслед за Мэй из квартиры, заперев дверь. Они спускаются в метро и проезжают пару станций. — А теперь смотри очень внимательно. Тара оказывается за столиком кафе. Рядом с ней — Гарольд и Брент. Сегодня какой-то праздник. Ах да, как она могла такое забыть. Сегодня ведь стало известно, что у Гарольда не такая уж страшная проблема с сердцем. Что достаточно простой поддерживающей терапии, лекарств и сравнительно здорового образа жизни. И тут же Гарольд обещает ей, что с пивом по субботам покончено, а она пинает Брента по щиколотке — будешь опять курить, расскажу отцу, а пачку я выбросила по-тихому. На самом деле — не выбросила, а выкурила за три дня по дороге на работу, но об этом вовсе не обязательно кому-то говорить. *** Тара сидит за столом с мужем и сыном. Те голова к голове склонились над меню. Перед Тарой — чашка кофе и рогалик, но что-то ее останавливает. Пожрешь в царстве мертвых — начнут считать за своего и чего доброго не отпустят. Мэй, сидящая за столиком неподалеку, кивает. Пора. Они с Мэй выходят из кафе. Тара не пробыла там и десяти минут, но все равно благодарна. Она дожидается зеленого сигнала светофора и делает пару шагов. Ее сносит не успевший затормозить мусоровоз. Голова ударяется об асфальт с совершенно умопомрачительным треском. Собирается толпа, кто-то истерично орет: «Вызовите скорую!». Тара лежит на асфальте без единого протеста вслух, безвольно раскинув руки, ноги и мысли. А также — мозги, частично подаренные растрескавшейся губе канализационной решетки. Кто-то наклоняется над ней. Кто-то: на фоне чернеющего неба вырисовывается голова Мэй. — Вот сейчас ты готова. Готова их отпустить. Гарольд и Брент должны остаться здесь, а ты — идти дальше. Потому что вы принадлежите к разным мирам теперь. Тара и ответила бы, но говорить не может. Один из ее самых страшных кошмаров детства — все подумают, что умерла, и закопают, а она не умерла, просто пошевелиться не может, а все видит и чувствует. Мэй закрывает ей глаза и целует в лоб. В толпе кто-то ревет. Сирены воют. Потом исчезает все. *** Тара просыпается. За окном — слабенький бесцветный расцвет-полукровка. Не бывает некрасивых детенышей, почти не бывает — но этот похож на уродливого беспородного щенка, которого никто не захочет взять себе. А она бы взяла. Это ее первый за долгое время настоящий рассвет, настоящий, без обмана. По эту сторону. Тара смеется, впервые за долгое время, впервые — наяву. Это же наяву? Кажется, да. Весь мир обнять хочется, так крепко, как обнимали ее совсем недавно каждую ночь. Теперь больше некому. А больше — и не нужно. Она идет в кухню, распахивает окно и садится на стул прямо перед ним. Сидит неподвижно, глядя на светлеющее небо. Его затягивает синевато-серыми тучами, похожими на размытые силуэты злобных привидений с толстыми животами, начинается дождь, капли падают на подоконник, на ее босые ноги, а чувство такое, будто этой водой с небес Таре и череп здорово промыли — не оставив никакого багажа боли, сожалений и потерь. Улицы пусты, будто Бог взял и очистил их от всего дышащего и плодящегося человеческого мусора, но нет — все просто попрятались от дождя или спят еще. Никакая громадная рука, как в одной из картинок в Библии для детей, что была у Тары в детстве, не протиснется сквозь слой туч и порядок не наведет, и по голове не погладит — молодец, типа, всему научилась, живи дальше и не жалей ни о чем. Тара бы и сказала что-то вроде: «Прости нас, Боже, глупых и грешных, являющихся в мир голыми и беспомощными, ничего не понимающими, оттого и творим всякие глупости. Дай нам любви и тепла, которые мы забыли, как вырабатывать в себе. Сердца наши гадки, а мысли — как грязные ручонки извращенца». Сказала бы, но не скажет. Утратила веру незаметно для себя самой, где-то позабыла, как сумку в аэропорту, никто не вернул — а ей и не надо, не самые нужные вещи там лежали, значит, не на каждый день. Улицы пусты, как и она сама. Не нужно ждать чуда, потому что не бывает чудес кроме тех, что творим мы сами. Страшных и красивых, крохотных и громадных. Чудо — уже то, что она жива. И вроде бы пока еще в своем уме. И свободна. И здорова — насколько это возможно для женщины в сорок с небольшим. И мисс Дженкинс жива, и не подозревает, сколько раз умирала. И Уильям Истон, долгих лет дерьма ему! Может, для кого-то и наступает каждый день конец света, но как правило это лишь час пик на дорогах и в метро, люди втиснуты в коробки из металла и жгут друг друга гневными взглядами, обмениваются своими использованными дыханиями, не щадя стариков и детей. Жизнь возвращается к ней, неслышно ступая. Наверное, специально нацепила мягкие туфли, как медсестры в больницах. Прошлого как будто не осталось ни капли, одно сплошное завтра. Смерть может найти каждого, просто подойти и похлопать по плечу — собирайся, пойдем. Прямо посреди переполненной улицы или в беснующейся толпе на рок-концерте. Но пока — мир серый и мокрый. И Тара у окна — в ожидании чуда. Которое вообще-то уже случилось. У нее снова есть её жизнь, и отныне Тара будет крепко держать ее в руках, не выпуская ни на минуту, что бы ни случилось. Теперь, после курса терапии, о котором уж точно на работе в перерыв возле кофе-машины не расскажешь, Тара немного более приспособлена к жизни, чем среднестатистический горожанин. И она будет жить, пока старость или болезни на лопатки не уложат, но уж с нею этот номер так просто не пройдет, Тара Эбботт прекрасно научилась держать удар. Над любым из нас с каждой потерей в жизни дюйм за дюймом смыкаются края могилы, куда мы сами себя загнали, прими и смирись, или карабкайся вверх по осыпающимся стенкам — выбор только за тобой.

Она не придет. Руки были в змеиной норе, Голова в осином гнезде, А спина – в муравьиной куче. Буду я. Я из более прочного теста, Я достойна занять это место, Я многое делаю лучше.

=FiN=