Клятва

Он видел брата после падения Стены. Ровно восемь секунд. Вдалеке. Брат почему-то стоял, не пытался пересечь границу, перелезть сквозь проломы в полуразрушенной стене. Стоял и очень нетипично улыбался. Грустно улыбался, одними уголками губ. Грустно и нежно. Людвиг тогда сглотнул, попытался сам прорваться сквозь толпу, людей. Прожекторы слепили, у многих в руках были фонари, у некоторых— факелы. Кто-то рядом кричал, кто-то плакал, он, пробираясь дальше, изо всех сил стараясь не потерять из вида брата, все так же стоявшего чуть в отдалении, слишком спокойного, как будто он не хотел — не мог? — перейти через блок-пост. Гилберт поднял руку, покачал головой и что-то проговорил, но за гулом толпы его было не услышать. Только позже Людвиг понял, что брат не хотел быть услышанным. Что прощался, сам не желая того, но понимая неизбежность производящего. Людвиг не смог бы сказать, сколько времени он провёл, бесплодно плутая по Берлину, обыскивая обе стороны, восточную и западную. Свою и брата. Он смутно помнил, что что-то кричал, отталкивал от себя руки друзей. Помнил, как в какой-то момент с ненавистью бил по остаткам Стены, с ужасом понимая, что её нет. А с ней нет и старшего брата. Бетон крошился, костяшки саднило, по руке текла кровь. Германия смутно помнил тихий голос России: “Видит бог, я не хотел.” — и также смутно помнил, как кто-то ему отвечал: “Это было неизбежно”. Он не помнил, кто отвёл его в машину, заставляя сесть, кто был за рулём. Он не видел дороги, не запоминал маршрута, не слышал радио, только в ладонь впивался острыми гранями железный крест: потертый и исцарапанный метал, чёрная эмаль, которой была залита сердцевина, потрескалась и на кончике отбилась. То ли последний подарок, то ли насмешка судьбы. Людвиг старался не думать о символике, так было проще. Уже дома Родерих, кажется, поставил перед ним чашку с кофе. Или это был Артур, и в чашке был чай? Или бокал с вином? Людвиг позволил себе ещё день слабости. День, когда он не мог и не пытался остановить слёзы. Он был не один, но не понимал, кто рядом. Путал Родериха с Феличиано, а Эржбету с Вашем. Несколько раз Германии начинало казаться, что рядом, где-то совсем близко смеётся брат. Нет. Не смеётся. Не брат. На следующий день в шесть утра зазвонил будильник — и Германия встал как всегда, оделся, заправил постель, побрился… Надо было жить дальше. Привычка — самое сильное лекарство от депрессий. Или от симптомов депрессии. Ложь. Это очень удобный способ заставить себя продолжить существовать. Людвиг успел привыкнуть жить без брата. Каждый день повторялся один и тот же ритуал: встать, включить кофеварку, принять душ, сделать пару тостов, просмотреть новости, выпить крепкий чёрный кофе без молока и сахара. Брат обычно пил с молоком. От воспоминаний в груди заныло. Это тоже становилось привычным — очень не фантомная боль при мысли о брате. Не важно, надо было идти дальше, работать, действовать. Просмотреть ежедневник с планами, внести изменения, пройтись с собаками. Уехать на работу. Заглянуть в обед домой и снова погулять с собаками. Вернутся к документам, корреспонденции, совещаниям и докладам. Вечером заехать в магазин, приготовить ужин, за ужином полистать вечерние новости. Всё как обычно. Трижды в неделю — встать на час раньше, пробежаться. Дважды — заехать после работы в спортзал, дважды — на стрельбище. Германия прекрасно понимал, что далеко не всё хорошо. Понимал умом и запрещал себе об этом думать. Он быстро сроднился с ощущением, что на тонкой стальной цепочке у него на шее висят теперь два креста, и привычно прятал их под футболки и рубашки. Это позволяло избежать лишних вопросов. Страна — его страна — это просто работа. Страна, нация — это просто часть его личного проклятия. Он, и раньше не самый общительный из воплощений, стал ещё более замкнутым. Другие люди… воплощения — приносили короткое облегчение, но рано или поздно напоминали о брате, и снова по груди, животу и спине растекалась боль, почти непереносимая, сбивалось дыхание и начинала кружится голова. Становилось невыносимо тошно, одиноко. Лучше уж серые пустые дни, наполненные рутиной, чем эта боль, слишком реальная, слишком настоящая. К нему стал чаще без приглашения заглядывать Родерих. Австрия приносил выпечку, ругал за фильтрованный кофе и готовил свой. Выпечка была вкусной, но заставляла вспоминать, какую именно любил брат. И Германия по старой привычке норовил припрятать кусок торта, пирога или кекса для Гилберта, болезненно морщился и так быстро, как только мог, выпроваживал Родериха. Потом стоял пару секунд, прислонившись спиной к двери, пытаясь выровнять дыхание, с трудом заставлял себя дотащиться до ванны, на ходу стягивая окровавленную рубашку. Италия перестал заходить после того, как однажды все же разрыдался, почти истерично ударяя Людвига в грудь, слабо, неприцельно, и требуя, чтобы он на него наорал, обругал, сделал хоть что-нибудь. Германия только обнял его, продолжая устало смотреть в окно. Не хотелось ни кричать, ни ругаться, не хотелось ничего. Для этого не было повода. Швейцария принёс шоколад, не потребовав денег. Просто молча положил, а в глазах Лихтенштейн, которая тихо стояла у него за спиной, отражались жалость и нежность. Бельгия в очередной раз присылала приглашения на вафли. Венгрия попыталась прочитать ему лекцию о разнообразном питании, что надо хотя бы изредка добавлять в меню рыбу или овощи. Германия с ней согласился и купил салат. После её отъезда было особенно больно: кажется, она понимала его лучше остальных. Через год страна праздновала объединение. Людвиг стоял у окна, смотрел на свою столицу, досадуя, что его вытащили из обычной рутины. Привычной, безопасной. Родерих настоял на своём присутствии, как будто мог что-то изменить, исправить. Он раздражал, и Людвигу то и дело приходилось напоминать себе, что Австрия не желает ему зла. Германия смотрел на улицы Берлина, заполненные слишком радостными, как ему казалось, жителями. За спиной откашлялся Австрия, обращая на себя внимание. — Они празднуют. Тебе тоже стоило бы. Людвиг пожал плечами. Родерих раздражённо выдохнул. — Это твои люди. Это ты. Вы — одно целое. Неужели ты считаешь, что, скрываясь здесь, ты кому-то чем-то поможешь? Смирись. Да, я понимаю, что потеря брата для тебя... Австрия осёкся, когда Людвиг медленно снял с себя футболку. От правого плеча к левому бедру, пересекая грудную клетку и живот, шёл грубый шрам, такой же тянулся по спине. — Его не было, пока Гилберт был. Мои люди — не одно целое. Это две части, которые должны быть одним целым. Но пока еще не научились этому. Родерих медленно, как будто шёл по льду, приблизился. Он был не уверен, удивлён, в его глазах стоял почти что страх. Людвиг привычно и устало подумал, что уж Родерих-то, проживший не одну сотню лет, должен понимать, что Стена не могла не оставить физических следов. — Можно? Австрия неуверенно протянул руку, показывая, что хотел бы посмотреть ближе, изучить шрам, оставленный Стеной. Людвиг кивнул. По большому счёту ему было всё равно, что думает по поводу всех возможных отметин их с Гилбертом двоюродный брат. Он не хотел суеты, не хотел выбиваться из привычного, такого безопасного ритма рутины. Показать Родериху шрам было проще, чем говорить с ним о всем том, что творилось в душе и голове, пытаться что-то растолковать ему. Он тихо, привычно зашипел, когда тонкие, музыкальные пальцы осторожно коснулись кожи. Родерих тут же отдёрнулся. — Тебе нужен врач и обезболивающие. Господи, он совсем свежий… Германия пожал плечами. Мнение Родериха по поводу требуемого лечения его интересовало ещё меньше, да и неужели Австрия всерьёз думал, что он не перепробовал уже самые разные обезболивающие, перевязки, мази и иные лекарства? Шрам был. Кровоточил, не заживал. Болел. Не давал спать по ночам. Шрам был теперь его наследием, расплатой за войну, за ошибки. Люди, его люди, хотели быть одной страной и выбрали свою страну. Вот только невозможно так легко сгладить то, что было разорвано несколько десятилетий. Людвиг натянул футболку, глянул на Родериха и негромко сообщил. — Я на два дня уезжаю в Мюриц. Там спокойно. Ответа он дожидаться не стал, подхватил уже собранную сумку, спустился к машине, не став запирать дверь. Выбраться из Берлина, даже в начале праздничного дня — не так просто. Людвиг ехал в недавно открывшийся заповедник. Хотелось тишины, пустоты, хотелось сбежать от людей, радость которых заставляла пульсировать резкой болью шрам. Он уехал бы и дальше, к морю, но с трудом концентрировался на дороге — два часа за рулём измотали его больше, чем обычно. Пансион ”Летучая мышь” находился на границе заповедника и в праздники был практический пустым: почти все тянулись в город. Тут он встретил только несколько постоянно живущих биологов и пожилую пару, как и он, сбежавшую от суеты города. На Людвига посмотрели с удивлением, но задавать вопросы не стали. Тут всё было просто. Ему предложили перекусить бутербродами, дали простенькую карту местности. В отведённой ему комнате пахло лесом и свежеоструганным деревом. Людвиг не стал разбирать единственную сумку, бросил на пол у входа, подошёл к окну, наконец-то вздохнул полной грудью. Вдалеке от людей было легче. Было солнечно, почти тепло — идеальная погода для праздников. Или для длительных прогулок по заболоченной местности. Он предпочёл второе. Полдень уже давно миновал, и низкое осенние солнце красило природу в теплые, насыщенные цвета. Он долго бродил по лесу, без цели, просто шёл, пока не начали ныть ноги. Потом так же долго сидел у озера, около Боека. Солнце уже спускалось, скоро надо будет возвращаться. Сначала в отель, потом домой, в Берлин. Не хотелось ни того, ни другого. Здесь было тихо и спокойно, сюда не долетали звуки города. Нет, он не перестал чувствовать свою страну, но восприятие притупилось, не настигало его пронзительным, режущим чувством. У него было ещё пол дня относительного покоя. Родерих вряд ли сможет не рассказать о шраме Венгрии. А что она будет делать с этой информацией? Хорошо, если промолчит. Хуже, но терпимо, если захочет поговорить один на один. Если попытается понять… Людвиг тихо рассмеялся. Смех получился горький и тоскливый. Он снова не хотел ни с кем говорить, не хотел ничего рассказывать: о шраме, о брате… зачем сыпать соль себе на рану? Он запрокинул голову, щурясь на солнце. Песочные дюны нагрелись, хрипло и призывно кричали птицы. Он не пытался их различить, всё равно, кроме чаек, никого не получалось узнать. Потом мысли снова вернулись в предыдущее русло. Надо было подготовиться, по крайней мере морально, что Австрия с Венгрией разболтают о его шрамах, и снова прибегут… всякие другие, с кем видеть и говорить совершенно не хотелось. Людвиг откинулся на спину, закрыл глаза. Как объяснить им всем, что дело даже не в том, что ему по-человечески не хватает старшего брата рядом… Но что страна разделена, что их должно быть двое. Под одним именем должно быть два человека. В горле непроизвольно встал ком, разрастаясь, мешая дышать. Он не понял, что произошло, тело среагировало до того, как включился мозг. Удар, нападение. Человек? Нет. Собака или волк? Нет. Он отреагировал на инстинктах, прикрыл левой рукой горло, правой попытался удержать животное на расстояние. Почему-то не получилось. Тело знало, как защищаться от четвероногих хищников: волков и лисиц, что делать при нападение медведя или кабана, как обороняться от человека, как стрелять, почти не целясь. Но его не учили защищаться от нападения птиц. Резко и хрипло заклекотал нападающий… Орёл? Коршун? Гриф? И так же внезапно, как и нападала, птица взмыла в воздух, оставив на память о себе несколько глубоких царапин. Германия рывком поднялся на ноги, оглядываясь. Руку саднило, горела кровоточащая рана на щеке, перед глазами всё плыло. Он стёр непроизвольно набежавшие слёзы, уже спокойнее осмотрелся. Вокруг, казалось, ничего не изменилось. Всё то же спокойствие заповедника. Всё то же солнце, лёгкий ветер, птичьи крики. Людвиг честно попытался вспомнить, в каких случаях нападают хищные птицы. Не вспомнил, только горько усмехнулся. Если уж даже природа его страны не принимает его до конца, то чего же ждать от людей? Куртка оказалась порванной на рукавах, да и весь он был в песке. Людвиг оглянулся на тихую гладь озера, отражающее вечернее небо, зябко передёрнул плечами. Пора было возвращаться. Шаг, второй, третий, идти вдруг оказалось тяжело, не было сил возвращаться в череду будней. Он отшатнулся, когда птица со злым клекотанием, спикировав, приземлилась в непосредственной близости от него, оказавшись орлом или кем-то вроде, но точно не соколом. Людвиг присел на корточки, разглядывая массивные крылья, прикидывая их размах, одновременно припоминая, что знал о летающих охотниках. Немного, пожалуй, даже слишком немного. Он неплохо ладил с собаками и лошадьми, а со всеми летающими тварями всегда больше общался брат. Он умел находить с ним общий язык или, даже, полное взаимопонимание. Германия, привычно понял руку к груди, ожидая новый приступ, но ничего не случилось, боль так и не пришла. Орлан замер, посмотрел на него, чуть склонив голову. Людвиг тихо выдохнул, нащупал сквозь футболку шрам, впился пальцами в грудь, борясь с подступающей паникой. Привычка — сильная вещь, он привык, что воспоминания о Пруссии отдавались мучительной пульсацией в шраме, вот только сейчас ничего не ощущал, и это было страшно. Что-то гладкое коснулось его пальцев. Птица стояла рядом, вытянув шею, прижавшись клювом к судорожно сжавшимся пальцам. Германия тихо выдохнул. — Кто ты? Наверное, глупо было говорить с животным. Орлан отстранился, внимательно посмотрел своими янтарными безэмоциональными глазами на человека. Не нападал, но и не отходил. Людвиг снова вздохнул, кривовато улыбнулся. — Знаешь… Как часто я мечтал, чтобы не было больно! А теперь мне страшно. Как будто отняли последнее, что оставалось от Гила. Хех. Я совсем свихнулся? Разговариваю с дикой птицей… Или ты не дикий? Он протянул руку, как делают это обычно для собак и кошек, предлагая животному обнюхать. Конечно, орлан не стал ничего нюхать, а осторожно взял средний и указательный пальцы в клюв, легонько сжал, не прокусывая кожу, и отпустил. — Ты ручной? Птица наклонила голову, и на мгновение Людвигу показалось, что в глазах птицы мелькнуло что-то знакомое. Орлан, раскинув крылья, поднялся в полупрыжке, только чтобы приземлиться Германии на плечо. Вес у птицы был ощутимый, килограмм пять-шесть, и когти болезненно впились в кожу, легко разрывая куртку. Людвиг замер, выжидая, почувствовал клюв на собственной шее. Орлан раздражённо заклекотал, пытаясь подхватить стальную цепочку. Германия нервно сглотнул, осторожно снял с себя украшение, показывая птице. Два креста, сделанные в разное время одним человеком, оба потёрты, но по-разному, и с разными гравировками. Орлан опустил голову, касаясь клювом метала. Руки у Германии задрожали, перед глазами снова всё поплыло, голос плохо слушался. — Здравствуй, Гил. Боли не было. Не ныл шрам, не было тоскливо на сердце, не было ставшей привычной пустоты в душе. Германия провёл почти весь оставшийся день на берегу. Говорил. Рассказывал орлану… брату, о том, что происходило, что случилось, спрашивал совета, просил одобрения, поддержки. Наверное, это было сумасшествие — говорить с птицей. Называть именем умершего… исчезнувшего человека. Пару раз Людвиг срывался на тихие, усталые слёзы, и получал несильные, но болезненные клевки по рукам и шее. Как в детстве, брат скорее мог дать лёгкий подзатыльник за плач, призвать к спокойствию, потребовать объяснить причины, и только позже, когда маленький Германия рассказывал всё, в какой-то момент брал на колени, приобнимал. Брат всегда, несмотря ни на что, умел слушать и слышать. Солнце уже давно зашло, а Людвиг всё сидел, уже молча перебирая гладкие перья, совершенно вымотанный. Он едва не уснул на берегу. Уснул бы, если бы орлан не прихватил в очередной раз пальцы, и не попытался тащить, заставляя подняться. До пансионата Германия шёл уже в полной темноте, спотыкаясь, следовал за птицей, полагаясь больше на её ночное зрение, чем на своё. И впервые после объединения — легко уснул, забылся, едва коснувшись головой подушки. Шрам не болел. Домой Людвиг приехал поздно. Всё утро он снова просидел на берегу. Он уже не сомневался ни в чём и был уверен, что не сошёл с ума. Слишком уж по-человечески смотрела птица, слишком много знакомого, родного было в движениях и глазах. Слишком явственно и легко он сам понимал ответы орлана. — Мне надо ехать… Прости, — Германия виновато опускал взгляд, прося прощения не только у птицы, но и у самого себя. Казалось, что в городе всё вернётся в старое русло и жизнь снова будет пронизана тоскливым одиночеством и резкими приступами боли. В ответ — смешливое клекотание: “Нашёл, за что извиняться”. — А может… может вместе? Я смогу сделать, чтоб тебе было комфортно. Обещаю. Поставлю для тебя вольер или присаду дома. Клевок не то, чтобы очень серьёзный, но довольно ощутимый: “Не сходи с ума и не говори глупостей”. — Конечно. Понимаю. Просто мне будет снова одиноко. Ты иногда будешь появляться? Или мне приезжать? — он отчаянно цеплялся за надежду спланировать будущее, уберечь себя, не потерять то шаткое равновесие, которое наконец удалось найти. Когти орлана впились в плечо, клюв прижался к небритой щеке Людвига: “Буду. Не бойся. Всегда буду рядом. По-другому никак. Но и ты приезжай. В городе не очень. Тут лучше. Просторней. Бери собак и приезжай”. — Спасибо. Я не знаю… как без тебя справился бы. Снова клёкот, и птица ласково дернула Германию за ухо: “Куда ты без великого меня? не смеши мои когти, Запад”. — Ты обещал меня защищать. Ласковое прикосновения клюва: “Всегда”. В его доме горел свет. Людвиг коротко и зло выругался. То, что случилось за последние два дня… Ему надо было это осмыслить, разобраться в себе, а не отвечать на вопросы окружающих. У него ещё теплилась надежда, что это в его отсутствие к нему заехал кто-то по делу, да хоть бы тот же Феличиано. Но у двери его встретил Австрия. Забрал куртку и замер, с удивлением и страхом изучая глубокие прорехи, оставленные когтями орлана. Рядом оказалась Венгрия, коротко и быстро обняла одной рукой, охнула, разглядывая разодранные плечи и руки Людвига. — Что случилось? — в голосе Венгрии одновременно прозвучали и тревога, и удивление, и как будто улыбка. Людвиг с трудом подавил желание ответить “с братом подрался”, но вовремя опомнился, заставил себя нахмуриться. Получилось не очень, учитывая, что Венгрия уже очень целенаправленно потащила его в ванную на перевязку и обработку царапин, вполголоса отчитывая на смеси языков, как когда-то — парнишку, в очередной раз навернувшегося с дерева и отчаянно вырывающегося, потому что старший брат сказал, что само заживёт. Людвиг снова не сдержал улыбки. Как приятно было не испытывать боли при каждой мысли о Гилберте! — Федеративная Республика Германии! Сейчас же перестань улыбаться как ненормальный и объясни, что произошло! — Эржбета раздражённо тряхнула длинными волосами, с неожиданной силой удерживая руку Германии. — По-моему это я должен спрашивать, почему вы у меня дома, — Людвиг тщетно попытался перейти в наступление, вот только сбить Венгрию с цели такой малостью, как сталь в голосе, удавалось далеко не всегда. — Потому что мой муж нёс какую-то околесицу. — Бывший, — почти что тоскливо подал откуда-то из коридора голос Родерих, видимо, наконец переставший разглядывать порванную куртку Людвига. — Не важно, — отмахнулась от него Венгрия, и чуть мягче, почти ласково продолжила. — А теперь я хочу знать, почему ты являешься домой весь исцарапанный, и, не то, чтобы меня это не радовало, но… Нормальный. Германия покачал головой, уже не пытаясь прятать улыбку. — Вы мне не поверите, да и не надо… — А давай ты не будешь решать, во что мне верить? — со своим обычным упрямство перебила его Эржбета. — Элиза, прошу, это правда… Я не уверен, что сейчас подходящий момент, давай будем считать, что ничего не случилось? — он не смог удержать проскользнувшие в голосе умоляющие нотки. Венгрия вздохнула, заклеивая последнюю рану на предплечье, и уже тише, спокойней, ответила: — Людвиг, ты плохой актёр. И тебе было слишком дурно, чтобы одна случайная ночь тебя излечила. А значит, что-то случилось. Или со страной, или с тобой. Я даже готова допустить, что ты встретил человека, который сказал тебе что-то, что заставило тебя пересмотреть всё. Или что тут уже замешано колдовство. Ты был на севере… Норвегия? — Нет. Но… Возможно, это действительно колдовство — он снова улыбнулся, открыто, не прячась. Венгрия не изменилась за все эти годы, заставляя вспомнить детство, запах яблок, ворчание брата, что она слишком балует Германию, тогда ещё мальчишку. Воспоминания, которые, как и многие другие, он держал от себя под замком весь последний год. Людвиг медленно распрямился, провёл ладонями по свежим перевязкам на руках, вышел в гостиную и распахнул настежь окно. Он посмотрел в ночь, на звёзды. На душе было спокойно. Он не ждал, что Гилберт прилетит сейчас. Людвиг не тешил себя надеждой, что будет часто видеть орлана, но сделал себе мысленную пометку — не закрывать окон. И купить перчатку для соколиной охоты. Когда он обернулся, Венгрия стояла на пороге в комнату, прислонившись к дверному косяку, задумчиво скользила по его фигуре взглядом, кажется, продумывая стратегию дальнейшего разговора. Родерих сидел на диване, сцепив тонкие пальцы в замок, и смотрел в пол. Кажется он совершенно не знал, что делать. — Возможно, колдовство, — повторил Германия. — Возможно я осознал для себя, что… Не один. Он с трудом сдержал смех, когда почувствовал холодный порыв ветра у щеки, и в плечо вцепились когти. Брат всегда так любил красивые позы и сцены. Австрия вскочил на ноги, отшатываясь. Венгрия по инерции завела руку за пояс, ища то ли меч, то ли пистолет. Гил зашипел, распахивая крылья, мажа перьями по щеке брата. Позировал. Людвиг всё же рассмеялся — некоторые вещи оставались неизменными. Всё, что случилось в тот день — было глупо. Просто, понятно, и очень глупо. Так случается, когда в судьбы людей и стран вмешивается случай. Случай правит миром, и тогда получилось как всегда — глупая случайность, абсурдное слияние времени, действий и персоналий вылились в чудовищный итог. Поначалу Германия пытался держать брата в секрете, но скоро стало понятно, что для секретов мощная хищная птица не приспособлена. Тем не менее, правду знали только Австрия с Венгрией. Для остальных же… Германия не распространялся и скрывал улыбку, слушал мнения и шепотки за спиной, когда он появлялся на совещаниях с орланом на плече. Мнения расходились, самым распространённым было — очередной импринт, животное-спутник. Людвиг в первый раз едва не возразил, что с импринтами у него плохо, что даже собаки у него обычные, человеческие, смертные. Многие говорили, что это просто развлечение немца, способ воздействия на собеседника: попробуй поспорь с человеком, у которого на плече сидит огромный хищник. Как ни странно, самое близкое к правде и одновременно самое невероятное предположение высказал Феличиано, предположивший, что орлан — своеобразная реинкарнация Гилбёрда. Людвиг не отрицал, но и не подтверждал слухи. Зачем? Просто обзавёлся соколиной перчаткой и не мешал брату сопровождать его, когда у того было на то желание. И всё вроде было нормально… Было. В прошедшем времени. Было, пока Америка не повёл себя в очередной раз, мягко говоря, неосмотрительно. У Альфреда, видимо, был талант: задевать окружающих, сознательно или нет — не важно. Важно, что, сказав глупость, он продолжал настаивать на ней. Германия помнил, каких усилий ему самому порой стоило не сорваться, разговаривая с курируюшим его тогда Джонсом. Но вот что именно Америка говорил Швеции в тот день, Людвиг не слышал, он стоял в стороне, в зале отдыха, говорил с Францией и Бельгией. Успел только уловить что-то про войну, кажется, Альфред в очередной раз хотел блеснуть знаниями, проводя параллели с какой-то современной проблемой, но достаточно предсказуемо перепутал года, религии, места и чуть ли не участников. Краем глаза Германия заметил, как заблестели глаза Швеции, как сорвались с мест Дания с Норвегией. Знакомо заблестели, едва заметно нахмурились брови, и Бервальд сфокусировался на цели. Людвиг не знал, чем Альфред разозлил вечно спокойного Швецию до красной пелены перед глазами. Не знал и не хотел знать. Но он очень хорошо знал, что бывает, когда глаза застилает кипящий гнев, и видишь только того, кого надо убить. Он бросился между ними, успев поймать ещё взгляд и быстрый кивок Дании. Со своим братом они справятся, успокоят. Значит, надо ещё удержать не менее взвинченного Альфреда. Америка был ниже его, уже в плечах, но не слабее. Если даже не сильнее. Людвиг не хотел драться, только оттащить Альфреда в другой конец комнаты, спихнуть на руки Канаде или Англии, не дать перебранке разрастись в полноценную драку, замять происходящее, пока оно не превратилось в нечто совершенно бесконтрольное. Удар в живот оказался сильнее, чем Германия ожидал, заставляя согнуться, хватать ртом воздух. Микросекунда слабости, которая обошлась ему слишком дорого. Дальнейшее произошло быстро. Слишком быстро и слишком неправильно. Людвиг видел, как в глазах Америки начало появляться понимание, знал, что надо делать, знал, что теперь до Альфреда можно докричатся — и он услышит. Он слышал злой, взбешённый клёкот, он не успевал распрямиться, не успевал перехватить брата. Не хватало миллисекунд. Людвиг не услышал выстрела, просто орлан, уже нацеливший когти на того, кто посмел ударить его младшего брата, вдруг дёрнулся, как будто споткнулся, перекувыркнулся через себя и упал. Кровь птицы была тёмной, почти чёрной. И ещё стало очень тихо. До боли. — Я… Хотел защитить брата, — в тишине невнятный извиняющийся голос прозвучал отчётливо, громко. Не к месту. Людвиг поднял взгляд на Канаду, держащего в руках пистолет. Маленький, как будто дамский. Он почувствовал рядом ещё чьё-то присутствие, смутно понимая, что этот кто-то готовится удерживать уже его. Он понимал, что должен злиться, кричать, драться, что должен сфокусироваться на убийце Гилберта. Но была только звенящая тишина. В ней Германия расслышал только тихий почти равнодушный голос Норвегии, который медленно присел рядом с мёртвой птицей, рассматривая ещё тёплое тело. — Он тоже защищал. Многие из нас клялись братьям защищать их до последнего вздоха. Многие не выполнили это. Многие держат своё слово. А один клялся не до смерти, а всегда. Вряд ли кто-то понял, о чём говорил Кетиль, но его слова вывели Людвига из оцепенения. Заставили сделать два шага, поднять неожиданно лёгкого орлана на руки. Странно, но от запаха крови вдруг замутило. Он ведь так привык к нему, к этому резковатому металлическому запаху. Людвиг пошатнулся, и Дания, почему-то оказавшийся рядом, положил ему руку на плечо. — Пойдём. Под небом легче дышать будет. Пошли. Он позволил Хенрику вывести себя нa улицу. Не спрашивал ничего, просто, запрокинув голову, смотрел на небо. Облака были слишком чёткие. Не было слёз, не было боли, только усталая досада из за нелепости происшедшего. — Мне очень жаль. На второе плечо легка тяжёлая рука шведа. Людвиг нашёл себе силы заговорить, но голоса своего не узнал. — Не твоя вина. Нет вины. Просто… Слишком быстро. И глупо. Пепел орлана Людвиг развеял на берегу моря, рано на заре. Он стоял там один, отказавшись от компании и Австрии, и северных соседей. Ранее он встречался с Канадой и Америкой, но не смог заставить себя сказать больше, чем требовал протокол. Да, он принимает извинения. Да, конфликт исчерпан. Они, кажется, так и не поняли, что произошло. Никто не понял. Да и какая разница. Ветер растрепал Германии волосы, низкое осенние солнце светило, но не грело. Он ещё долго стоял, вглядываясь в горизонт, сам не зная, чего он ждет, да и ждёт ли, или оттягивает момент, когда придётся уходить. Солнце поднималось, отнимая у моря таинственность. Ветер усилился, на горизонте небо начало темнеть. С моря надвигалась гроза, ветер гулял по дюнам, дергал за куртку, заставлял щурить глаза. Людвиг медленно опустился на чуть влажный песок, обхватил колени руками. Мыслей не было с самого момента повторной смерти брата, на душе было пусто. Не одиноко, не страшно, просто пусто. Он понимал, что снова вернётся к обычной жизни, как делал всегда, но вряд ли это будет жизнь. Скорее, существование. — А дальше ты зайти не мог? — в голосе за спиной слышалось привычное шальное веселье, полушуточный упрёк. Германия не пошевелился, продолжая смотреть на воду. Он не верил себе. Его будто отбросили в то время, до встречи с орланом. Только отняли и боль, оставили выпотрошенным и пустым. Но и это пройдёт, обязательно. Говорят, время всё лечит. — Не рад меня видеть? — голос стал тише, мягче, как будто неуверенней. Германия слышал шаги за спиной, чувствовал первые капли дождя. Его обняли со спины. Он ощутил тепло чужого тела, дыхание, щекочущее шею. Слишком настоящее. Заставил себя посмотреть на руки того, кто обнимал, и увидел аккуратные ладони, уже, чем его собственные, но не музыкальные пальцы Родериха, скорее, просто сильные руки жилистого человека: светлая кожа и шрам по тыльной стороне правой ладони. А на левой руке чуть деформирован сустав большого пальца. У брата было точно так же, потому что он — левша, и никакая крестовина не защитит от неудачных ударов, а битв за спиной Гилберта было много. — Прости, — голос был знаком до боли, но поверить — слишком сложно. Нет, слишком страшно. — Я никогда не клялся не умирать. Только защищать тебя. Но получилось как-то… нелепо. — Не понимаю. Людвиг почувствовал, как к его загривку прижались горячим лбом, как едва уловимо задрожали чужие тонкие пальцы. — Мы не люди. И… Можем воздействовать на материю мира. По крайней мере, так было написано в книгах. И так мне объяснял Нор. Подсознательные порывы могут быть достаточно сильны, чтобы вмешаться в реальность и изменить её. Особенно, если подкреплены желанием людей. Но и сознательные решения могут быть усилены. — Людвиг чувствовал, как напрягся брат за спиной, видел судорожно сжавшиеся пальцы, безэмоционально отметил, что тот нервничает, может даже боится, даром, что голос остался ровным. — Я клялся тебя защищать, хоть и не обещал жить вечно. — Ты понимал, что творишь? — мир вокруг казался Германии нарисованным, в нём самом не осталось ни радости, ни тоски. Странное оцепенение заставляло говорить коротко, сухо. В повисшей тишине он отчётливо слышал сбивчивое дыхание за спиной, неровное, нервное. Дождь усиливался, поднимался ветер. Когда наконец прозвучал ответ, Германия слабо улыбнулся — некоторые вещи не менялись, и признать даже вероятность своей неправоты брату было сложно. — Нет, не понимал, — в голосе Гилберта отчётливо слышалось недовольство. Людвиг понимал, что не так надо встречать старшего, но слишком вымотался за последние дни, слишком уж много противоречивых эмоций испытал. Он как будто перегорел, и осталась только тягучая усталость. — Кто ты теперь? Человек? Холодные струйки дождя затекали под куртку, наверное, стоило поднять воротник, но он не мог заставить себя двигаться. Пауза затягивалась, и когда Пруссия опять ответил, Германия едва не вздрогнул. — Не уверен. Я… Чувствую людей. Чувствую страну, но не могу определить где, границы. Как будто размыто всё. Я не просто человек. Но… — снова наступила тишина. Людвиг терпеливо ждал, как-то отстранённо отмечая, как непривычно тих, почти неуверен голос брата, как отчётливо в нём проскальзывает волнение. — Я не знаю, какая я страна. И страна ли. Или часть… — Гилберт вздохнул, пауза заполнилась стуком капель. — Если хочешь — уйду. Ты не обязан переживать мою смерть снова и снова. — А ты сможешь не оберегать меня? В этот раз Гилберт ответил без промедления: — Нет. Германия встал легко и едва не потерял равновесие. Он был готов к тому, что его будут удерживать, но брат расцепил пальцы сразу, давая ему свободу. Сам он остался сидеть на мокром песке, смотрел снизу вверх на Людвига, бледный, с наметившимися кругами под глазами, промокший, нахохлившийся и какой-то неимоверно реальный. Людвиг вздохнул, пусть медленно, не до конца, но всё-таки позволяя себе поверить, принять происходящее. Он протянул руку, едва заметно улыбнулся. — Поехали домой. Хватка у Гила осталась крепкая, как раньше, и не в меру сильная, и встал он пружинисто, быстро. Германия всё-таки обнял брата, неумело, непривычно, слишком осторожно, недоверчиво. И, сам того не замечая, начал расслабляться, когда брат обхватил его — крепко, сильно, по-родному. Людвиг мягко выдохнул, зарываясь лицом в белые волосы, пробормотал: — Не верю, что дело в обещаниях. Просто ты не умеешь по-другому. Ты не умеешь умирать, — в это было проще поверить чем в магию или искривление изнанки мира. Хотелось снова, как в детстве, просто поверить во всемогущество старшего брата, отказавшегося умереть, нашедшего лазейки, чтобы сделать по-своему. — Или только это и умею хорошо. Людвиг нахмурился, не одобряя этот неправильный, не нужный сейчас фатализм, провёл рукой по спине брата вдоль позвоночника. Как же ему того не хватало: чувствовать тёплое дыхание, прикосновения рук, слышать голос. — Почему именно птица? — в голос Германии начала возвращаться теплота, он чувствовал, как брат чуть расслабился, и плотнее прижал его к себе, извиняясь за свою недавнюю холодность. — Люди хотели меня забыть. Люди хотели одну страну. Я был не нужен. Я — мешал. Мне предоставили выбор. Ждать… Или так, — голос Гилберта стал тише, как будто более уставшим. — Ты не умеешь ждать, — Людвиг слегка улыбнулся, утверждая очевидное. — Нет. — И что мы будем делать? Расскажем остальным? Мир начинал приобретать краски, спадало напряжение. Мысли бежали привычно быстро, он планировал, сопоставлял действия, решал одновременно множество мелких и не очень задач: с чего начнется их завтра? С кем созвониться, где достать брату одежду, вряд ли он притащил с того света чемодан. И надо заскочить докупить еды, зубную щётку, бритву, сделать перестановку в доме и многое, многое другое. Гилберт пожал плечами, ответил: — Зачем? Англия, Норвегия и Румыния знают. Они видят разницу между импринтом-спутником и перерождённым. Что до остальных — решим после. Да и думаю, они… — не успел договорить Гилберт и недовольно фыркнул. — Не удивятся. Учитывая твою репутацию, — Людвиг чуть улыбнулся. — Не наезжай на мою репутацию, она стоила мне больших усилий. Германия едва не рассмеялся, отстранился, заглядывая брату в глаза. — Я рад тебя видеть, Восток. Второй цепочки у него не было. Он просто снял один из крестов, вкладывая старшему брату в ладонь. Гилберт нахмурился, недоверчиво повертел в пальцах подвеску и заметил: — Это не тот крест. — Тот, — Людвиг вернул себе на шею цепочку со старым потёртым крестом.— Тот. И это наша земля, — он посерьёзнел, уже тише продолжил, — я не хочу видеть твою смерть снова и гадать, вернёшься ты или нет. Это, — он кивнул на крест, — моя гарантия, что ты останешься со мной, будешь рядом. Гилберт чуть кивнул, внимательно всматриваясь в младшего, не замечая уже ни дождя, ни ветра. Спокойно кивнул. — Всегда. Гроза распугала даже редких гуляющих с собаками с и без того пустынного берега. Людвиг откровенно радовался, что сейчас не сезон, и на дикий пляж не приехали отдыхающие, всё-таки море у него — у них — было не курортное, по крайней мере в конце осени. А ещё Германия неоднократно успел подумать, что плюс брата в образе птицы был как минимум один — орлан не умел говорить или, по крайней мере, не так витиевато отбрыкивался от попытки накинут на его голые плечи хотя бы куртку. — Ну хватит уже, ничего мне не будет! — Тебя знобит. Гилберт фыркнул, делая вид, что младшему брату что-то не то мерещится, горделиво вздёрнул подбородок. — Если бы ты не препирался, а шёл, мы были бы уже у машины. — Если бы... — Людвиг делано нахмурился на Гилберта, сердится всерьёз он на него, наверное, никогда и не умел. — Ты правда пытаешься меня переспорить? Германия тихо рассмеялся, поймал брата за руку и сгрёб в охапку. Жизнь состоит из многих мелочей, в том числе и глупых перебранок, и споров, и обшей тишины — Эй! — Гилберт довольно хмыкнул, прижимая сунутые под футболку Людвигу ледяные руки к его коже. — Холодный, как сосулька. Пошли, а то у меня смутное подозрение, что горячий душ тебе точно не помешает. — Угу. Пруссия не сделал ни малейшей попытки отстраниться и продолжил движение, быстро, почти нервно провёл пальцами по спине и плечам Германии. Людвиг молчал, чувствуя, как Гилберт задержался на шраме, спустился по нему чуть ниже, перебрался на грудь — и расслабился, перестал сопротивляется, позволяя закутывает себя в тёплую куртку. — Он заживёт. Ещё пара месяцев, и сойдёт окончательно, — Людвиг тихо ответил на не заданный вопрос. Пруссия только молча кивнул, плотнее кутаясь в куртку. По дороге они столкнулись только с пожилой парой, люди странно покосились на них и обошли по дуге. Большая парковка сейчас казалась заброшенной. Летом тут будет много народу, приехавших в своих или арендованных фургончиках, будут носиться собаки, будет пахнуть жареным мясом и костром. Это будет летом. Сейчас тут стояла только одна машина. — Запад, не хочешь обзавестись машиной с подогревом сидений? Германия покосился на брата, пока тот пытался, видимо, свить на пассажирском сиденье гнездо из куртки. — Не таращись, — неожиданно, заливаясь краской, пробормотал Гилберт. — Сам посиди голой мокрой жопой на холодном кожаном кресле, а я на тебя посмотрю. За три часа дороги Гилберт всё-таки задремал, пригревшись и уронив голову на ремень безопасности. Он не проснулся окончательно, даже когда машина остановилась. Лишь на мгновение приоткрыл глаза и закинул руки за шею Людвигу, когда тот подхватил его, аккуратно и сильно прижимая к себе, и перенёс в дом. Пруссии здесь всё казалось другим, птицей он воспринимал мир иначе: не в таких цветах, почти без запаха, искажённым. Всё казалось незнакомым, но в то же время успокаивающе родным. Он снова успел задремать, когда Людвиг так же осторожно опустил его на диван в гостиной. — Оно… Перерождения... Выматывают? — тихо спросил Людвиг, присев рядом. Пруссия устало прищурился на брата. — А ты серьёзно думал, что я специально в прошлый раз почти год ждал, перед тем, как тебя найти? Людвиг замолчал, то ли обиженно, то ли виновато, и Гилберт наконец не выдержал, со вздохом поймал его ладонь, успокаивающе прижался губами к пальцам. — Дай мне пару дней. Буду в норме. По телевизору шло что-то развлекательное, впрочем, Людвиг уже давно его не слушал. Гроза успела дойти до Берлина, закончиться и превратиться в унылый затяжной дождь. У Германии затекли рука и плечо, но тревожить заснувшего брата ему не хотелось. В какой-то момент Людвиг сквозь перезвон капель по стеклу разобрал чириканье, первой мыслью стало: он и сам, видимо, задремал. Потом на столик приземлилось нечто жёлтое. Комок ярких солнечных перьев на ножках, с клювом и весёло-наглыми бусинками глаз. Германия несколько секунд смотрел на птицу, потом затормошил всё-таки Пруссию. — Хмм? Гилберт сонно и недoумевающе прищурился на Людвига, но, проследив за взглядом брата, улыбнулся, едва слышно свистнул, подзывая своего извечного пернатого спутника. Птица легко перескочил-перелетел на протянутую руку хозяина, с привычной деловитостью прошагал по руке до плеча и забрался на голову. Гилберт открыто и радостно заулыбался Людвигу. — Я дома, Запад. Я дома.