Часть 1. Крыса
28 марта 2016 г., 15:21
Лучшее порой совершается теми, кому некуда деться, у кого не осталось времени, кто воистину понимает, что такое «беспомощный». Они не прикидывают риск или выгоду, не думают о будущем: их копьем в спину выталкивают в настоящее. Когда тебя сбрасывают в пропасть, падаешь или летишь; цепляешься за любую надежду, даже самую неправдоподобную, надеешься – если мне позволят употребить такое заезженное слово – даже на чудо. Это называется «наперекор всему». М. Этвуд
– Почему ты это делаешь? Зачем? – Не знаю. Правда, не знаю. Чувствую просто, что так надо. Они забрались на чердак и теперь шли по крыше – мокрой и скользкой. Дом был длинным – жители соседних построек в шутку называли его «Китайской стеной». Это было им на руку. Они шли по крыше – парень и девушка, такие похожие, что их легко можно было бы перепутать. Оба черноволосые, бледные и такие неестественно худые… Дети Бухенвальда. Она хотела бы идти куда быстрее, а лучше – бежать, но понимала, что это невозможно. Крепко держала его за локоть и старалась смотреть не только себе под ноги, но и ему: крыша не была идеально ровной, к тому же повсюду валялся разный мусор и битое стекло. У него не было обуви, и это существенно усложняло ей задачу. Сквозь зубы чертыхнулась, когда он наступил босой ногой на останки темно-зеленой бутылки. На лице его не дрогнул ни один мускул, словно он не почувствовал боли. – Все нормально, – сказал он ей. И двинулся дальше, оставляя за собой кровавые кляксы. Спустя какое-то время он все же начал прихрамывать. К тому моменту они уже добрались до противоположного конца здания, спустились на чердак – тесный и захламленный. – Немного подождем, и можно будет спускаться. – Она сняла с себя куртку и расстелила ее на бетонном полу. – Садись. Положила его ногу к себе на колени, стала рассматривать при свете фонарика, вмонтированного в зажигалку. На ступне несколько глубоких порезов, забитых мелкими осколками и грязью. Как он вообще шел?!***
Она увидела его месяц назад. Пришла в указанное место в указанное время, принесла то, что должна была принести – то, что всегда приносила. Даже смешно: такая нужная и такая полезная – всегда вовремя, всегда в срок приносящая то, что другие не могли разыскать или банально боялись взять в руки, или просто не знали, где достать и как, а она, на все закрывая глаза, находила, доставала и приносила. Этим и жила, а больше ничего она не умела. У каждого свой талант и каждый выкручивается так, как может. В глубине души она понимала, что, скорее всего, рано или поздно для нее все закончится не самым лучшим образом, но ей это было безразлично – жила одним днем. Так повелось. За хитрость и живучесть ее прозвали Крысой, а настоящего своего имени она никому не сообщала. Лишняя информация. В очередной раз она пришла к своему старому, сто раз проверенному клиенту – этой грузной Свиной туше, который всегда неизменно угощал мерзким пойлом из грязной кофемашины, гордо именуя его «кофеечком». Странные были у них отношения – возможно, их допустимо было бы назвать почти доверительными, а уж втираться в доверие она умела (без этой способности в ее деле, как ни крути, не выживешь). Свиная туша, как правило, пил кофе вместе с ней. Садился напротив и пил, не спеша, фыркая и отдуваясь; щеки его краснели, а на лбу выступал пот. При этом он смотрел на нее так, что любому другому человеку стало бы жутко, если бы так смотрели на него. Ей же было все равно. Свиная туша задавал вопросы – неприличные и пахабные, она отвечала – осторожно, односложно, стараясь не выдать собственного отвращения. Это было как ритуал: только после чашки кофе и переполненной грязными намеками беседы он, раскрасневшийся и вспотевший, с ехидной ухмылкой на лице, уходил в соседнюю комнату и возвращался с пачкой банкнот. Однако с первого же дня и до самого конца он был честен по отношению к ней: никогда не пытался обмануть или даже подсунуть фальшивые купюры, не торговался – беспрекословно платил ту сумму, которую она называла. И он был пунктуален: она приезжала к нему два раза в месяц, по воскресеньям, в одно и то же время, привозила товар, пила кофе и получала свои бабки. Так продолжалось уже больше года. Это был стабильный доход, помогающий сводить концы с концами даже при временном отсутствии других заказчиков. И вот в один из таких «прекрасных» дней Свиная туша открывает перед ней дверь в свою квартиру. Из спальни – комнаты, в которой она ни разу не бывала, – медленно выходит парень примерно ее возраста. Джинсы висят на нем мешком – они ему явно не по размеру, держатся на ремне, как на честном слове; рубашка – тоже большего размера, чем нужно – расстегнута; длинные волосы цвета воронова крыла рассыпались по плечам. Одной рукой он держится за стену, другую вытянул перед собой; широко раскрытые глаза ничего не выражают – в них лишь серебристая муть, как утренний туман, тягучая влажная дымка… Слепой. И она на него смотрит, внезапно оцепеневшая, не в силах отделаться от ощущения, будто знает его – давно, очень, очень давно, с незапамятных времен. Ноги становятся ватными, Крыса пятится к стене – и смотрит, смотрит, а в голове проносятся неясные образы, будто бы из другой жизни – чужой или выдуманной. Хотя… нет, это была ее жизнь, определенно. Ее – и при этом более чем просто реальная. Невыносимо родными, как будто вырванными изнутри неотъемлемыми частичками ее души, кусочками ее сущности в голове Крысы звучат голоса людей, которых прежде она никогда не видела. Пытаясь прогнать наваждение, девушка закрывает глаза, и перед ней проносятся картинки – события, которых с ней вроде бы не происходило… но нет же, она точно знает, что все это было – было с ней, было по правде, просто она почему-то ничего не помнит. Вот она – еще совсем девчонка, идет по коридору какого-то большого дома: она знает, что это ее дом, она живет в нем, как и множество других детей – таких же, как она, осиротевших или брошенных, преданных, или сбагренных родителями с глаз долой… Рядом с ней – такая же девчонка, только рыжая и сплошь покрытая веснушками, как кукушонок, – они идут, взявшись за руки, и весело болтают. Вернее, Рыжая болтает, а Крыса делает вид, что слушает, время от времени кивая. Навстречу им, цепляясь за стену, медленно крадется черноволосый мальчик. Крыса понимает, что это он – тот самый слепой парень, только сейчас ему, как и им с Рыжей, не больше десяти лет. Когда он проходит мимо них, ее подруга явно борется с желанием сделать ему что-то плохое – Крыса ощущает это поверхностью кожи и, возможно, поэтому тянет Рыжую за рукав, увлекая в другую сторону. Когда они остаются одни, подруга, опустив глаза, тихо шепчет ей в самое ухо: «Рассказать тебе секрет?» К слову сказать, Крыса всегда знала много, слишком много чужих секретов. И этот оказался одним их тех, что ей было бы лучше не знать. Легче было бы, проще. Сейчас она это почему-то понимает: нужно было зажать руками уши, убежать… А вот она крадется по лесу – по какому-то странному, волшебному лесу, полному светящихся растений и мифических созданий, и выглядит она сама тоже как-то странно – не как человек… Кожа – бледная и скользкая, между пальцами – тугие перепонки, полупрозрачные плавники на руках и ногах… К ней подбегает невообразимое существо, похожее на огромного волка с шестью лапами, прокатывается кубарем по траве и превращается в этого самого парня. Он что-то говорит ей – она слышит, но не понимает. Бросается на него и кусает за шею, и пьет его кровь – такую вкусную, тягучую, а он дрожит и рвано дышит, обмякнув в ее когтистых лапах. И снова тот дом. Чердак. Темнота и всего несколько зажженных свечей. Причудливые пляшущие тени на стенах. Слепой, – а теперь она знает, что все его называют именно так, – надевает ей на палец кольцо из темного серебра; ему же самому кольцо так велико, что приходится продеть в него цепочку и повесить на шею. И, повторяя друг за другом, они произносят клятву – «в болезни и здравии, в горе и радости, пока смерть не разлучит нас», и он улыбается ей – так (она это точно знает!), как еще не улыбался никому и никогда прежде. А потом они занимаются любовью – агрессивно, круша все вокруг и терзая друг друга, раздирая кожу, вгрызаясь в плоть, выплескивая друг на друга то ли страсть, то ли ненависть, то ли банальный ужас перед чем-то неизбежным, и ее руки в его крови, под ногтями кровь… И вот они снова в том лесу, но оба в человеческом обличии; она обнимает его – порывисто и как-то неуклюже, впившись ногтями в спину, как после долгой разлуки, он зарывается пальцами в ее волосы, и она шепчет: «Все закончилось. Неужели все закончилось!», а он отстраняется и смотрит ей в глаза – именно смотрит, потому что теперь он ее видит! – и говорит: «Нет. Не закончилось. Все только начинается»… Крыса стоит, вжавшись в стену всем телом, – она боится упасть. Губы ее непроизвольно произносят неизвестно откуда возникшее в мозгу слово – простое и короткое, его настоящее имя. В тот же момент она вздрагивает и закрывает рот рукой, а Слепой удивленно поворачивает к ней свое лицо, белое, как пергамент. Он явно хочет что-то сказать, но не успевает: Свиная туша хватает его и целует взасос, долго и смачно, не скрывая наслаждения, плотно прижав к стене, схватив за шею и слегка придушивая, и засовывает ему в штаны несколько смятых купюр, задержав там свою руку дольше, чем необходимо. После чего выталкивает за дверь. – Моя новая шлюха, – протягивает Свиная туша, расплываясь в слюнявой улыбке. – До чего же сладкий мальчик, м-м-м… С ним можно делать все, что угодно, главное – плати. Он совершенно слепой, представляешь? Абсолютно – как новорожденный котенок, такой же беззащитный и трогательный. Оказывается, это так возбуждает! Ты как-нибудь присоединяйся к нам – по старой дружбе разрешу тебе пошалить с ним бесплатно, ах-ха-ха-ха! – Туша разражается таким омерзительным хохотом, что Крысу передергивает. – Ну что, моя лапулечка, по кофеечку? В душной гостиной, дожидаясь, пока приготовится кофе, Крыса подходит к окну. Будто в тумане, она видит, как черноволосый парень выходит из подъезда. Какой-то мужчина в красной бейсболке хватает его за плечо и ведет к грязной легковушке с затонированными стеклами. Они уезжают, и Крыса чувствует, как все ее внутренности медленно оплетают ледяные и скользкие щупальца паники. Она понимает, что, скорее всего, больше его никогда не увидит. Оцепеневшая, стоит она у окна, прижав ладонь к стеклу. Что-то умчалось в той грязной машине вместе с этим человеком, что-то непостижимо важное, жизненно необходимое.***
Следующие две недели проходят как в тумане. Крыса ест, спит, курит. Куда-то едет, с кем-то говорит, но будто не живет, а только движется, словно амеба, в какой-то вязкой, застилающей глаза и забивающейся в уши субстанции, заполняющей все пространство. Время ползет жирной и ленивой улиткой – еще никогда ей так не хотелось его ускорить. Она понимает, что это, скорее всего, бессмысленно, но, зная Свиную тушу, имеет полное право на надежду. Ее клиент отличается постоянством во всем, и сейчас, найдя себе новую игрушку, он будет вести себя как обычно. Пока не надоест. А это произойдет нескоро. И вот она стоит в прихожей Свиной туши, и снова ей навстречу медленно выходит черноволосый парень. Он едва стоит на ногах, хватается рукой за косяк. Взглянув на него, Крыса приходит в ужас: красные, воспаленные глаза, настолько опухшие, что он даже не может до конца разлепить веки, угол рта надорван, спекшаяся кровь на лице, на шее – багровые синяки… Свиная туша не знает стеснения. Вот так вот просто, прямо здесь, при ней он хватает парня за волосы и, заставив его запрокинуть голову, слизывает кровь с его подбородка и похотливо шепчет: – Ах, что же я с тобой сделал, мой котеночек! Не на шутку разошелся, но ты ведь на меня не сильно обижаешься, правда? – и смеется как-то совсем неприятно. – У нас еще есть немного времени – выпьешь с нами кофеечку, мое солнышко? Как будто у него есть выбор. Все трое заходят в гостиную. Крыса занимает свое привычное место в кресле у окна. Туша колдует у своей загаженной кофемашины. Слепой крадется на ощупь, вытянув руки перед собой. – Чуть правее, – подсказывает ему Крыса. Найдя диван, Слепой очень осторожно садится на самый его краешек и шелестит: «Спасибо». Что-то странное и неестественное в его позе настораживает Крысу, что-то, что невозможно не заметить: лицо спокойно и отстраненно, словно он находится сейчас где-то в другом месте, гораздо более приятном, однако сидит он, словно на раскаленных углях, а пальцы сжали горячую чашку так, что подушечки напряженно побелели. Свиная туша плюхается на диван рядом с парнем и притягивает его к себе. – Нет, лапулечка, ты в следующий раз приезжай пораньше на часочек, – заговорщицки подмигивает он Крысе. – Я уступлю его тебе по старой дружбе, хе-хе, минут на двадцать! – он захлебывается хохотом. – Я же вижу, как ты его хочешь, мне аж тебя жалко становится, меня аж совесть мучает, ах-ха-ха! Ты ж только смотришь на него – а мне так и кажется, что ты вот-вот кончишь! Крыса чудом не выплескивает кофе себе на колени, однако выдавливает из себя улыбку и отвечает: – Отчего же? Приеду! – она всей душой надеется на то, что голос ее не дрожит. – Вот это другой разговор! – потирает ладони Свиная туша. – Это будет моя тебе благодарность за хорошую работу, лапулечка. И потом – хорошие люди должны ведь помогать друг другу, верно? Он поворачивается к Слепому, хватает его за подбородок и страстно полушепчет-полустонет ему в губы: – Тебя ждет роскошный подарок, мой сладкий котеночек. Ты ведь никогда еще не трахал телку, верно? Верно же, да? Я знаю: тебе понравится. Тебе так понравится, что ты будешь на коленях умолять меня привести тебе бабу, ах-ха-ха! Когда Слепой поднимается с дивана, Крыса видит, что на светло-бежевой его обивке осталось темное пятно. Кровь. Наверное, это и стало той самой последней соломинкой, которой положено ломать спины могучих двугорбых верблюдов. Больше ни слова не произносит Крыса. С каменным лицом выходит она из квартиры Свиной туши, медленно спускается по лестнице, механически отсчитывая ступени. Ее рука скользит по грязной стене, размазывая побелку. Колени дрожат. К горлу неумолимо подкатывает тошнота, и девушку выворачивает прямо на лестничной клетке смесью только что выпитого псевдокофе и желчи. Выйдя из подъезда, она видит ту самую заляпанную грязью машину с затонированными стеклами. Мужчина в красной бейсболке курит, привалившись к капоту.
