Солнце встает над руинами

Прикосновение предшествует зрению, предшествует речи. Это первый и последний язык, и он не лжет. М. Этвуд И ты сказал мне: «Неужели ты веришь в это?» Flёur, «Эйфория»

      Всего лишь поцелуй. Легкий, невесомый, почти невинный, для Слепого – невообразимый, практически ирреальный. Он и не предполагал, что можно просто вот так осторожно коснуться губами чьих-то губ, лишь слегка разомкнув их, и что это окажется настолько приятно. Что это в принципе может быть приятно. Настоящий поцелуй, искренний, лишенный грязной похоти, не забирающий, но отдающий сразу целое море тепла. Ничего подобного он прежде не испытывал. Сердце в груди – словно раненая птица в клетке, обезумевшая, истекающая кровью. Да что же это… Руки дрожат – они всегда выдают его, эти проклятые руки, и некуда деть их, такие длинные, такие никчемные. Пол под ногами становится мягким, как вата, воздух – почему-то плотным и тягучим, как кисель, и каким-то горячим. Это слишком. Слишком хорошо. Слишком больно.       Нет.       Нет, нет, нет, нет, нет…       Этого не может быть. Со мной – не может.       Это не я. Это не со мной.       Это. Не. Со. Мной!..       – Тебе разве не противно? – еле слышно произносит он, как только Крыса отстраняется.       – Ты о чем?       Слепой фыркает и отворачивается.       – Я шлюха. Грязная дешевая шлюха. Ты целуешься со шлюхой. Тебе лучше не знать, что успело побывать у меня во рту даже за последнюю неделю. Хотя, наверное, по отношению к тебе это не честно, и…       – Прекрати. Замолчи, пожалуйста. Ты говоришь ужасные вещи.       – Вот только не надо меня жалеть. Поверь, я в этом не нуждаюсь. – Ледяной голос. Неприступная стена – кирпичик за кирпичиком, он медленно заделывает брешь, которую с таким трудом ей удалось пробить. Незримая защита, благодаря которой он до сих пор не свихнулся. Как убедить его в том, что эта стена больше не нужна?       Гнев и обида переполняют Крысу. Она резко вскакивает со своего места и отступает в сторону двери – от греха подальше. Страшно хочется залепить ему пощечину или сделать еще что-нибудь плохое, чтобы он понял, как сильно она обижена.       – Да с чего ты взял, что я тебя жалею? С чего ты взял, что я чувствую именно жалость?       – А ты чувствуешь что-то еще? – Слепой неприятно смеется. Каждое слово сочится ядом. – В таком случае не понимаю, зачем ты все это затеяла. Не надо было так рисковать – травить кого-то, везти меня сюда. Ты и так получила бы то, чего хочешь. То, чего все от меня хотят.       Крыса обессиленно качает головой.       – У тебя от усталости рассудок помутился. Глупости несешь.       С этими словами она начинает растягивать диван. Про себя усмехается: сильная, независимая женщина, только пары котов не хватает – до неприличия раскормленных и до отвращения пушистых, с вредными приплюснутыми мордами персов, и чтобы ходили прямо по столу, задевая хвостами-елками лежащую на нем еду, оставляя повсюду свою шерсть, и чтобы ели прямо из хозяйской тарелки, воруя самые вкусные кусочки. Этот диван она еще никогда не растягивала – незачем было, не для кого, и потому она это делает так неумело, слишком резко дергает за петельку, рискуя оторвать ее, и давно забывший о своем предназначении механизм поддается с трудом и не с первого раза. Постельного белья у Крысы нет: только одна простынка, узкая, односпальная. И подушка тоже только одна, а единственное одеяло Слепой уже оккупировал. Окно он попросил не закрывать, и теперь сидит на подоконнике – снежинки в волосах и на ресницах, – опасно высунувшись наружу. Как будто ему что-то там видно.       – Ложись, диван в твоем распоряжении, – коротко бросает Крыса и выходит из комнаты. Слепой никак не реагирует, как будто ничего не слышит. Как будто не к нему она обращается.       «Вот уж не думала, что проведу этот вечер, отмывая чужую блевотину и стирая чужие штаны», – злобно думает Крыса. Злобно, хотя понимает, что обижаться на Слепого глупо и даже вроде как грешно. Когда она возвращается, тот уже спит – тревожно и страшно, зарываясь лицом в подушку (которая в итоге летит через всю комнату), обеими руками хватаясь за стену, словно пытаясь забраться на нее, заматываясь с головой в одеяло, превращая его в плотный кокон, и тут же пытаясь разодрать его, освободиться, рискуя свалиться на пол...       Устроившись в кресле, Крыса молча наблюдает за ним. Ей стыдно, но она чувствует почти злорадство. Ему явно снится что-то плохое. С мыслью об этом Крыса и сама проваливается в сон – такой же поверхностный и беспокойный, и такой же безрадостный, даже кошмарный.

***

      Он просыпается от собственного крика. Вскидывается, задыхаясь, рискуя опять удариться о полку, которую какой-то идиот додумался прикрутить слишком низко над его кроватью. Сколько раз он разбивал о нее голову, и все равно почему-то никак не может привыкнуть к тому, что она там. Эдди все видит, и, хотя Слепой молчит (молчит, ибо помнит: если выскажешь свое мнение или претензию, что-то потребуешь – будешь жестоко избит, это правило он давно усвоил), каждый раз говорит: «Нет, ты не жалуйся: у тебя, между прочим, самое понтовое место, вон у нас больше половины людей вообще на полу спят, и ничего, а у тебя одного – целая кровать, ты ж у нас типа особенный»… Он протягивает руку над собой и понимает, что полки нет: вероятно, ее сняли, пока он спал, или даже ночью, когда он был у клиента. Садится на кровати: волосы прилипли к лицу, футболка – к спине, его словно облили ледяной водой с головы до ног. Где-то он слышал (кажется, соседи за стеной смотрели ток-шоу в семь-пятнадцать), что слепым от рождения людям совсем не снятся сны: какие-то два кретина спорили на эту тему, брызгая слюной и обзывая друг друга, приводили научные доводы… Оба, естественно, зрячие. Смешной у них вышел спор. Почему-то некому было объяснить тем двум идиотам, что, если сон не содержит в себе зрительных образов, это вовсе не значит, что его нет.       Ему снилась девушка. Господи, как же ее звали… не имя, а какое-то прозвище, хищно-звериное… прозвище вместо имени – совсем как у него самого. Девушка с тихим, чуть хрипловатым голосом, мягкими и нежными руками, девушка, пахнущая сладко и восточно, древесно – сандал? миндаль?.. Он и сейчас чувствует этот запах, не может забыть, – настолько ярким был сон… Она вела его куда-то – ему было все равно, куда, лишь бы только идти, лишь бы только с ней. Ступеньки наверх – одна, две, три, четыре… десять ступенек, она их считает вслух. И еще десять. И еще… Лестница над головой – холодная металлическая лестница в небо, люк – скрипит и громыхает крышка, ветер – ледяной, пронизывающий до костей, и эта девушка, ее горячие пальцы, сжавшие его локоть…       – Тише, – слышит он знакомый голос – голос из сна.       Чья-то рука обнимает его и мягко давит на плечо, увлекая в свою сторону, заставляя снова лечь. Это она. Та девушка. Медленно и нерешительно, не до конца понимая, что происходит, Слепой подчиняется. Он все еще думает, что ему это снится. Страх, что она исчезнет, растает, как дым, сковывает, превращая в камень, неестественно застывший истукан... бесчувственный? Ха! Истукан, отчаянно, лихорадочно вбирающий в себя крошечные подробности собственных ощущений. Теперь он все вспомнил, но до сих пор не верит, или верит, но не до конца. Его рука бледным пауком ползет вверх, нащупывает ее плечо и замирает, сжав его так сильно, что Крысе, наверное, больно, и, скорее всего, останутся синяки, – в глубине души он понимает это, но при всем желании не может ослабить хватку.       – Я с тобой, – говорит она, запуская свои тонкие пальцы в его волосы. Перебирает их, гладит его по голове, как маленького ребенка, который испугался грозы. Она его не отпустит. Она его не отдаст.       Слепой дрожит. Каким жалким, должно быть, он сейчас выглядит!       Будешь теперь пахнуть, как девчонка.       Пахнуть. И вести себя. Но как же он устал казаться сильным! Ледяным. Непробиваемым… Внутри ведь все совсем иначе. Внутри – он такой же, как все, и чувства у него такие же. И – странно, но ему совсем не стыдно. Он уже и так подпустил ее к себе слишком близко.       Этой ночью он больше не сомкнет глаз. Так и будет лежать, прижавшись ухом к ее груди, напряженно вслушиваясь в ее дыхание и считая удары ее сердца. Вдыхая ее аромат. Сжимая ее плечо – до боли. До онемения. Боясь пошевелиться…       Так и будет – пока не почувствует ее дыхание на своих губах. И в этот раз он не сможет не подчиниться. В этот раз он поверит ей – или ему слишком сильно захочется ей поверить.