Стратегия поведения в неловких ситуациях для "чайников"

По большей части, Сэм не склонен был себя ненавидеть. Он умел справляться с деструктивными эмоциями, он умел анализировать свои мысли и поступки, он не допускал в себе, ненависти к себе. По большей части. Однако была в нём одна гадкая способность, которую он в себе временами почти ненавидел. Он умел сопереживать. Умел чувствовать людей настолько глубоко, что, порой, его мозг и нервная система путались в том, что должны испытывать. И он оказывался во власти чужих эмоций. И порой, он это ненавидел всем сердцем. Потому что иначе, Сэм бы не оказался в такой неловкой ситуации. А ведь всё началось почти хорошо. Они нашли Барнса. Они нашли Барнса пойманным в ловушку, что иронично, наверное, основным своим оружием. Впрочем, если верить информации, слитой Наташей в сеть, всё тело Барнса, бывшего Зимним Солдатом, можно было считать смертельным оружием. Железная рука зажатая в прессе, всё ещё выглядела несколько пугающе. Словно небольшой, но хищный зверёк в клетке - сейчас он безвреден, но только попробуй сунуть палец в решётку и обглодает до костей. Они не собирались совать пальцы в решётку. Они собирались выпустить зверька на свободу. Наверное, идиотизм и вера в Баки Барнса, ни смотря ни на что, были заразны. Сэм очень надеялся, что инкубационный период этого вируса невелик, потому что хоть Скотт Лэнг и был, в целом, без башни, но даже у него вполне могла быть какая-то верхняя планка идиотских поступков. А пока они ждали. Сэм смотрел на Барнса и смотреть на него было больно. Он походил на драного помоечного кота, в нём была эта неухоженность и загнанный вид, и вместе с тем, непередаваемое словами, абсолютно кошачье высокомерие. Только коты умеют выглядеть жалко и высокомерно одновременно. Коты и Баки Барнс. - Бак, ты помнишь меня? - спросил Стив. - Твою маму звали Сара, - тихо сказал Барнс, когда Сэм уже решил, что ответа они не дождутся, - ты совал газеты в ботинки, вместо стелек. И если на Барнса смотреть было больно, то выражение лица Стива, ощущалось где-то за гранью этого понятия. Сэм почувствовал себя в тот момент невероятно лишним, будто не имея на то никакого права, подглядывал за чем-то очень личным. За чем-то, чего не должен был видеть. Но сдвинуться с места не мог. - И ты... был громким, - продолжил Барнс, - когда нельзя было. Никогда нельзя было. Мне приходилось закрывать тебе рот руками. И вот тогда Сэму надо было пересилить себя и выйти из помещения к чёртовой матери, но он, маленький наивный сокол, до последнего надеялся что Барнс говорил не о том, о чём он... - И ты начинал что-то совершенно непотребное творить с моими руками, своим ртом и тогда становился громким я. ...подумал. Сэм правда не хотел этого знать. - Мне нравилось, что ты такой маленький. Тебя можно было держать в объятиях и ты помещался весь. Хотя и давался очень редко. Упрямый болван с больным самолюбием. И что в этом такого? Я не считал тебя девчонкой, как я мог, когда это ты меня трахал, а не наоборот? Эмоции, густые и липкие, словно кленовый сироп или смола, разливались в воздухе. Это было кошмарно, как первый подсмотренный родительский секс, и завораживающе, как крушение поезда. - В том-то всё и дело, - вполголоса ответил Стив, - я может, был не против. Я хотел наоборот, но ты же носился со мной, как курица с яйцом. Маленький Стиви, хрупкий Стиви, не дай Бог что, Стиви переломится как тростинка. - Я вовсе не потому! - вскинулся Барнс и тут же опустил голову, занавесившись волосами и засмеялся, - два придурка. - Два придурка, - кивнул Стив с улыбкой. Барнс сглотнул, как-то беспомощно заскрёб свободной рукой по полу и продолжил сеанс откровений, как будто им и того мало было, Господи Боже. - Кто бы знал, что большой ты, мне тоже понравишься. Это непередаваемое, как ты держал меня на весу, и вся эта сила, вся эта мощь - всё мне. До дрожи в ногах, если бы ты был чуть большей скотиной, мог бы у меня душу выменять на свой член, и руки, и... - Чуть большей скотиной? - вскинул брови Стив и закусил губу, сдерживая усмешку. Бессмысленно, потому что Барнс по-прежнему не смотрел ни на одного из них. Он продолжал изучать пол. - Ты был самой настоящей скотиной, боялся и пальцем меня коснуться, ты же такой большой, а я же такой из плена. Заставил меня поверить, что сыворотка вылечила это тоже и теперь ты по уши влюблён в Пегги. - Я никогда не считал нас болезнью. Сгорбившись окончательно, Барнс пробормотал: - Так это выглядело. Я знаю, сам дурак, но ты... - наступила тишина, во время которой Сэм уже почти заставил себя начать пятиться к выходу, когда тот снова продолжил, -...ты любил смотреть на меня. - Бак, назови хоть одного человека, которому не нравилось смотреть на тебя, - с мягкой улыбкой поддразнил его Стив. - Не так, - мотнул головой Барнс, - ты смотрел. Как я... - он замялся пытаясь подобрать подходящее слово, -...рукоблудствую. И командовал, кто бы мог подумать, скромняга Стив, и такое. Командовал что и как делать, и смотрел, уж Бог знает почему. То есть, я конечно, тогда был настоящим красавчиком, но... На последних словах, Стив сделал шаг вперёд, к нему и присел на корточки. После чего протянул руку - как-то нерешительно - и осмелился только взять пальцами кончик пряди волос Барнса. - Ты и сейчас красавчик, - сказал он и Сэм остро ощутил за этими несколькими сказанными словами, сотню невысказанных. А Барнс, судя по всему, ещё и понял, что именно то были за слова. Он вскинул голову и ухмыльнулся уголком рта: - А ты до сих пор потрясающий командир. "Интересно, - подумалось Сэму, - как сильно эти двое смутятся, когда вспомнят о моём присутствии?" *** Проводив взглядом отпятившегося на деревянных ногах Сэма, Баки наконец осмелился посмотреть Стиву в лицо. И хоть оно не выражало ни капли осуждения, почему-то почувствовал себя вынужденным как-то оправдаться. Какой-то условный рефлекс связанный со Стивом сработал, не иначе. - Мне было неловко и вот, - сказал он, попытавшись пожать плечами. Стив задумчиво посмотрел в ту сторону, куда ушёл его новый друг и голосом, не выражавшим ничего, кроме сдержанной вежливости согласился: - Да. Теперь неловко Сэму. Отличная стратегия поведения. И Баки с отчётливой ясностью вспомнил, как умел читать Стива, будто раскрытую книгу. И что крылось за этой отстранённой вежливостью, он тоже знал. Засранец веселился вовсю. - Ты всё такой же ужасный человек, Стив, каким я тебя помню, - сказал Баки. - Я ужасный? - со смехом в голосе возмутился тот, - это ты начал. - А ты подхватил, ещё и тему начал развивать, а Сэм, между прочим, именно твой друг. Стив засмеялся и потёр пальцами переносицу. - Вечно ты подбиваешь меня на всякие гадости. - Сти-и-ви, "подбиваешь на гадости" - это оправдание для первоклассника. Просто признай, что ты ехидный засранец и прекрати позорить честь Капитана Америка детскими отговорками. - Неа, - Стив ткнул в него пальцем, - это всё ты. Все знают, что я умный и ответственный, а ты постоянно втягиваешь меня в какие-то авантюры. На последних словах Баки расхохотался - да, когда они были подростками, это было почему-то очень распространённое мнение среди окружающих их взрослых. На какое-то мгновение Баки вспомнил, каково это было быть юным и наивным мальчишкой из Бруклина. Он ухватился за это ощущение-воспоминание... - А у тебя умного-ответственного своего ума нет? А если бы я с поезда спрыгнул? ...и тут же его упустил. Взамен накатила неясная злость: - Дай догадаюсь, - продолжил он уже вполголоса, - ты бы уронил чёртов самолёт в чёртову Атлантику. Они замолчали на какое-то время. - Баки... - начал Стив. - Нет, - прервал его тот, - нет, Стив. Не надо. Извини. Я не должен был. Стив горько умехнулся и, качнувшись, прижался лбом к его лбу. Большая тёплая ладонь тяжело легла на затылок и Баки даже зажмурился, наслаждаясь этим ощущением. - Одно шокирующее откровение у меня для тебя всё-таки есть, - сказал он, - помнишь Морену? - Роковая красавица, конечно помню. У вас всё было почти серьёзно. - Она считала, что между мной и тобой что-то есть. Предлагала мне втроём. С тобой. - Ты... ты ничего не говорил. - Интересно, как бы я тебе такое сказал. Стив. - Да? - Ты придурок. - Я знаю. - Ты должен был ответить не так. - Я знаю. - Вот же ты мелкий, упрямый... Губы Стива сложились в улыбку, которую Баки иначе чем нежной, назвать бы не смог, даже если очень постарался бы: - Я знаю.