Мёртвое море

      «Передо мной было Мёртвое море. Совсем мёртвое: без подводных растений, без рыбьей суеты, без малейшего внутреннего движения. Засоленная, словно забальзамированная жизнь… Такою была и моя. Или, точнее, стала. Я пытался — в который уж раз! — представить себе, как и почему это произошло…»       Я отвлёкся от книги и посмотрел на Юлика. Заметив это, он улыбнулся мне.       — Твои Ночи на Земле бывают слишком редко, — сказал зачем-то он, пытаясь меня позабавить. — В смысле, спишь ты плохо.       «Я хорошо сплю. Может, намекает на мою неприземленность? Знает же, что это бред», — молча поинтересовался я у себя самого. И, ответив опять же сам себе, что нужно просто снять очередной видеочат, снова уткнулся в книгу.       Хованский, наверное, не придирался только к моей «Ночи на Земле». Хоть и говорил о выдумано напыщенном названии, вторичности самой идеи рулетки, излишней чернухе, что я творил в ней… Чёрт. Наверное, если бы Юра увидел мой скелет, такой же, как у него самого, он бы тоже ему не понравился.       Месяц назад отгремел его последний стендап — скучные и затёртые до дыр шутки. Как и пиджак, в котором Юра выступал в Питере. За огромный промежуток времени, что я следил за его творчеством, я уяснил, что он из тех людей, для которых внутренние качества имели решающие значение, поскольку их не способны перекрыть качества внешние. От Хованского трудно было получать эстетическое удовольствие. Проникая языком в его полуоткрытые губы, я мечтал об окончании этой пытки. Но продолжал искать удовольствие.       Я смутно помнил, как мы потрахались. Я знал только то, что следующим вечером он позвал меня на совместный просмотр старых выступлений Стюарта Ли. Со временем я приметил, что Юра смеялся не над забавными классическими шутками «сетап-панчлайн», а над теми, которые вызывали бурю эмоций у аудитории, хотя у Ли были истории и лучше, и смешнее.       «…потрясали не сами творения и не те, что их воспаленно оценивали, а те, что приценивались. И на аукционах шедевры приобретали…»        Точность вырванной фразы меня поразила, я жадно вперился в текст глазами, пытаясь вникнуть в повествование. К сожалению, не вышло: буквы плыли в голове, отказываясь собираться в полноценные слова, а те — в предложения.        Отношения не продлились долго, да и не должны были. Основанные на жаркой ненависти, они, конечно, необычайно страстные, но такие… до жути нереальные. А полный абсурд творился в те моменты, когда Хованский настойчиво шептал мне в ухо, что будет сверху. Мой мозг взрывался, я готов был рвать волосы на собственной голове — настолько его слова походили на бред шизофреника вне контекста диалога. Но контекст был, а Версус я проиграл, так что жаловаться не приходилось.        Юра сам приезжал ко мне: растрёпанный, сонный и пьяненький. Никогда не понимал, почему он выпивал перед тем, как меня поиметь, почему не хотел запомнить это на всю оставшуюся жизнь. Я настолько уродлив? Нет. Просто Хованскому не хотелось вспоминать обо мне, когда он очередной раз мял в пальцах стоячий член, смотря на какую-нибудь худощавую порноактрису на экране. Если бы Юра однажды случайно вспомнил, то прошипел злобное «сука» сквозь зубы, но продолжил дрочить, теперь прикрыв глаза.       Тогда он — точнее и не подберёшь слова — любил. Пошло. Но такой любовь и была: опьяняющей, вызывающей выброс гормонов. И я не путаю платоническое и плотское — платонической любви просто не могло быть между нами, а плотская… тоже любовь, как не попишешь.        «Людей чаще всего восхищает то, на что они не способны…»        Хованский был способен на всё, кроме отказа от алкоголя, и ничего не боялся. Поэтому не восхищался мной, как и я — им. Лишь однажды в его глазах промелькнуло что-то.        Я запомнил это на всю жизнь.        Тогда мы очередной раз пересеклись на мостовой. Вокруг шумела вода, прохладный ветер обдувал лицо, вдали горланили пернатые твари. Я словно зашёл в море, но соль жалила лишь царапины на щиколотке.         — Кто тебя так, Уткин?        — Тебе дело есть? — Я погладил щёку, где красовался тонкий алый порез. — Шкура буйная попалась. С острыми ногтями.        Мы не смотрели друг на друга. Но я знал, что в тот миг о его, кажется, голубые глаза можно было обжечься. Огонь — единственное, что мне нравилось в наших перестрелках. Тогда, в марте, мы смотрели друг другу прямо в душу, прожигая глазную сетчатку.        Я не удержался и взглянул на него, Хованский не сразу обратил внимание. Он боялся этого огня, боялся снова спалить всего себя на ярком костре из злобы и экстаза. Но наши глаза встретились. «И мы сгорели в этом противостоянии», — так говорил впоследствии Юра.        «Иные любят за то, что их «лишают невинности». А она любила за то, что я лишил её ужаса…»        Я не знал, почему же приглянулся Хованскому. Недавно я поймал себя на мысли, что раньше врал подписчикам (не впервые, конечно). В моей парадигме он был прекрасен. Иногда, само собой. В полумраке душной спальни, когда мы ели веганскую пиццу с оливками. Я наслаждался вкусом, а Юра смотрел на меня как животное. Я лишь снисходительно хмурил брови, отводил взгляд, облизывал пальцы и как всегда собирался уйти. Но, поднявшись с кровати, замечал блестящие глаза, в которых сквозили разочарование, злость и жалость. Последнее и было тем, чем я наслаждался. Опустив взгляд, я увидел еле заметный стояк.       Я не осуждал себя за то, что сказал тогда. Вздохнув, я снова сел и прохрипел, вовсе не стараясь звучать сексуально.       — Иди ко мне.       Тогда я понимал, что морская вода уже проедала мои бока, и вдыхал её солёный запах.        Сейчас, вспоминая об этом, я стараюсь цинично эпатировать в собственных мыслях: чтобы даже памятью не возвращаться в ту пору всерьёз.        Я говорил, что Юра походил на женщину, в чём заблуждался. Хованский не был дотошливо аккуратным в быту и нарочито опрятным, что свойственно многим девушкам. «Все, что естественно, то не безобразно», — говорил он, потягивая пиво, развалившись на диване.         Хоть Юра и не страдал неестественностью восприятий и болезненной брезгливостью, характер имел непостоянный. Тёплый взгляд иногда сменялся совсем ледяным, пробирающим до костей, взором. Заметив его, я нервно сглатывал, чувствуя обжигающую соль на губах, языке и в горле. И улыбался как можно противней, ведь эти перемены взглядов доставались только мне.        «Охлаждение, думал я, возникло в те мгновения, когда она брезгливо рассмотрела «на свет»…»        Съёмку одного из последних «ЛАРИН ПРОТИВ».         — Мне интересно, как ты «готовишь» эти ролики, полные желчи и ненависти, — ответил Юра на мой немой вопрос.        Я не возражал, лишь неопределённо хмыкнул и достал из своих закромов чистый лист. Набросал тегов, затем какое-то время настраивал освещение и камеру. Хованский ничего не спрашивал про настройку аппаратуры: может, он и догадывался, что мои видео красивей его по части картинки, но был слишком гордым для расспросов по мелочам (Юрочка тогда немного терял превосходство надо мной).         — …и на повестке дня у нас «Уютный Семейный Канал».        Юра нахмурился, услышав странное название, которое ему нигде не встречалось. Но когда я разъяснил, обращаясь к камере, что это очередной канал Нифедова, Хованский едва слышно цокнул языком и закатил глаза. Я знал, как он злился от упоминания Андрея в плохом свете, поэтому я делал это постоянно.        Но в тот раз, похоже, Юра шутки не оценил. Все остальное время он холодно смотрел на меня, словно резал скальпелем, оставляя невидимые порезы. Я шутил невпопад, чувствуя горячую кровь, стекающую от скулы к подбородку. Я слишком сильно расстроил Хованского. Андрей был с ним с самого начала, и я будто бы поливал грязью его старшего брата.        После того как камера выключилась, Юра встал с дивана, повесил на плечо джинсовку и, отрезав тихое «Увидимся», удалился из квартиры. Мне стало стыдно слишком поздно, но я уже говорил, что стараюсь цинично эпатировать в собственных мыслях… Жаль, что не всегда получалось. Совсем не получалось.        Я не думал, что мы разошлись из-за одного видео. Мы просто стали молчать. Такое бывает. Я до сих пор думаю, что лучше расстаться невозможно. Потому что после ключевой фразы Хованский улыбнулся так, что у меня задрожали колени. Не мерзко, не цинично, не криво. Так, что я понял, как на самом деле любил его (я безнадёжно и безрезультатно выплёвывал эту мысль из головы).        «Это не точка с запятой и не многоточие! Это точка. Это конец!» — истерила женщина в рассказе. За время прочтения главная героиня успела вывести меня, поэтому я со всей силой и злостью, которые накопились во мне, швырнул книгу в стену. Юлик испуганно подпрыгнул, переведя на меня ошалелый взгляд.         — Плохие книги ты читаешь, Онешко, — шумно выдохнув, заключил я и ухмыльнулся. — Нежизненные.        Я встал, потёр затылок и молча вышел на балкон. Он казался маленьким и неуютным из-за огромной кучи барахла, равномерно нагромождённой по углам. Я не курил. Знал, что даже сотня сигарет мне не помогла бы.        Не было передо мной Мёртвого моря — я был в нём. Я захлёбывался солёной водой, чувствовал жжение по всему телу; старые порезы снова кровоточили, я ничего не видел, кроме темно-алого грязного заката. Мерзкая соль будто въелась в кожу, стала частью меня. Я тонул.        Море было человеком — светлыми и мутными от пива глазами, яркой и часто кривой улыбкой, кудрявыми спутанными волосами. Оно было звуками — стонами и смехом, заливавшими комнату в те мимолетные часы. Оно было запахом — легкой вонью хорошего алкоголя. Моим морем был Хованский. Теперь уже мёртвым.