четыре'один

1.

Ойкава, должно быть, единственный не спал во всём тренировочном лагере. Он сидел на своём футоне и разглядывал спящего рядом Иваизуми; если бы кто-то из Сейджо сейчас проснулся, то тайна Тоору (которая на самом деле у всех на виду) раскрылась бы. Спящий Хаджиме был красивый, спокойный и умиротворённый — ничем не отличается от Иваизуми бодрствующего. Ойкава закусывает губу. Ива-чан одним своим существованием делал больно, потому что был до ужаса близок — Тоору проверял, ему даже руку полностью вытягивать не надо — и до дрожи далеко. Иваизуми о чувствах Ойкавы ничего не знал, а Тоору признаваться не хотелось: Хаджиме, конечно, вряд ли бы его ударил, да только от дружбы бы ничего не осталось. К тому же, Ойкава не был готов к чему-то серьёзному, а украдкой наслаждаться обществом Иваизуми Тоору хватало. И всё-таки по-мальчишески хотелось отомстить ни за что. Тоору тихо достал из сумки то, что стащил у кузины, и вздохнул, последний раз раздумывая, стоит ли ему это делать. Дешёвый чёрный лак для ногтей — и руки Иваизуми, призывно торчащие из-под одеяла. Ойкава облизнул губы. Решение было очевидным. Он прокрался к окну и открыл его; свежий ночной воздух не потревожил никого из Сейджо, зато с лёгким ветром быстрее исчезнет противный запах лака. Всё, чего хочет Тоору, — это поставить Иваизуми в неловкое положение, заставить его краснеть и отпускать какие-нибудь глупые шуточки. Хаджиме покраснеет от злости или смущения, а может, от того и другого сразу, и Ойкава постарается запомнить выражение его лица, чтобы потом с постыдным удовольствием вспоминать. Сколько эмоций Иваизуми он уже видел — а хочет увидеть ещё больше, чтобы Хаджиме, прекрасный и многогранный Хаджиме был полностью известен только ему. Ойкава всегда был немного жадным мальчиком, и Ива-чана он отдавать никому не собирался. Кроме желания видеть интересного Хаджиме, у Тоору было желание прикасаться, и вот оно почти смущало. Зато теперь можно прикасаться к кончикам пальцев и оправдываться тем, что это всё из-за дурацкой шутки, чтобы не чувствовать себя так неловко. Он будто пробирался ночью в музей и прикоснулся к скульптуре Александра Великого (Тоору нередко прокручивает тот факт, как они с Ива-чаном связаны через даты рождения и смерти с этим человеком, и у него что-то щемит в груди), у которого с утра стояли десятки охранников, а ночью вдруг куда-то исчезли. Скульптура холодная и неживая, руки Ива-чана тёплые, грубые от игры и потому живые. Ойкава сглотнул, но отступать было поздно. Тоору умел быть очень аккуратным; кто знает, может, он был ювелиром и вместе с кузнецом — он облизнулся, представив Иваизуми рядом с раскалённым металлом, и наверняка Хаджиме бы оказался горячее — делал щиты и мечи, короны и доспехи, вручали их королям и рыцарям, чтобы они завоёвывали, радовались победе и гибли на поле боя. Ойкава запомнил это сравнение и решил, что, может, стоит наконец-то осуществить мечту и начать писать небольшие рассказы про них с Ива-чаном, существующих в других реальностях. Хаджиме не проснулся, когда кисточка коснулась ногтя, и Ойкава с облегчением выдохнул. Из-за большой луны темно не было, и Тоору вновь подумал о том, что часто всё в отношениях с Ива-чаном складывается в его пользу. Когда Ойкава закончил с левой рукой, пальцы Хаджиме вдруг сжали его собственные. Тоору застыл, но Иваизуми не просыпался, а через несколько секунд и вовсе его отпустил. Ойкава посмотрел на свою руку: пальцы как будто горели от прикосновения — сам он тоже горел, может, от стыда, а может, от необъяснимого счастья. Целую минуту Тоору так и сидел, не смея шевелиться, а потом тряхнул головой и решил, что ему просто повезло, и надо быть осторожнее. Он аккуратно перелез через спящего аса, едва не уронив лак на пол. Было бы ужасно, и Ойкава не уверен, что вернулся бы после такого домой живым или хотя бы невредимым. Хаджиме действительно страшен в гневе, но Тоору никогда не возражает: Ива-чан чертовски мил, когда извиняется, если вдруг перегибает палку. К странному сожалению Ойкавы, Иваизуми обычно держит всё под контролем и границы не переходит. Правая рука Иваизуми лежала рядом с его головой. Ойкава накрыл её своей ладонью и почувствовал на коже горячее дыхание Хаджиме; стало одновременно хорошо от этого интимного ощущения и тошно от собственного нелепого счастья, украдкой вырванного у обстоятельств. В такие моменты Тоору чувствовал, что поступает нечестно по отношению к Иваизуми, будто действительно что-то ворует у него. Ресницы Хаджиме чуть дёрнулись, и Ойкава поспешно убрал руку. Но Ива-чан просыпаться не собирался, а продолжал быть спокойным и сводить с ума. Ойкава очень медленно и осторожно подвинул руку Хаджиме подальше от его носа: не хватало ещё, чтобы резкий запах разбудил аса в самый неподходящий момент. У Иваизуми короткие ногти, у Ойкавы, в общем-то, тоже, но Хаджиме просто стрижёт их, чтобы не мешали в игре, а Тоору — грызёт от волнения, за что иногда получает лёгкие удары по рукам от Ива-чана. Это стимулирует его не избавляться от привычки вовсе, потому что несколько долей секунд они смущающе близко — кожа к коже. Ойкава любовался своей работой недолго; лак, хоть и дешёвый, но высох быстро. Неважно, как долго он продержится, Тоору нужно всего лишь завтрашнее утро. Довольный собой, он осторожно вернулся к себе, закинул флакон на дно рюкзака и быстро уснул. Когда Тоору проснулся, то остальная команда почти вся спала; он этому обрадовался: он ничего не упустит из реакций Хаджиме. Иваизуми, просыпаясь, всегда потягивался, раскидывая руки в стороны. Он задел живот Тоору, из-за чего капитан чуть покраснел. — Ой, — только и сказал хриплым со сна голосом Хаджиме, извиняясь одним взглядом. Ойкава пожал плечами, мол, ничего страшного. Остальные тоже стали вставать: всё-таки все завели будильники на одно и то же время, а отставание в одну-две минуты на каждом телефоне создало ужасное сочетание разных мелодий. Хаджиме ничего не замечал; Ойкава давно приметил: спросонья Иваизуми незлобный и мало на что реагирующий, поэтому многие секреты нужно было говорить ему именно в те несколько минут, когда он только-только встал и не успел прийти в себя. Хаджиме всё запоминал, но почти никак не реагировал, а когда осознавал сказанное, Ойкавы рядом уже не было. Зато заметил Ханамаки и сначала усмехнулся, чуть не выронив подушку из рук, а потом нараспев протянул: — Классные ногти, Иваизуми. Вот оно! Ойкава чуть прикусил щёку с внутренней стороны, чтобы перестать улыбаться в предвкушении. Боль всегда отрезвляет. Иваизуми с недоумением посмотрел на свои пальцы. — Какого чёрта?! — возмущённо начал он, а потом бросил взгляд на Ойкаву. И всем в этот момент сразу стало понятно, кто во всём виноват и из-за чего вдруг в комнате стало душно и захотелось уйти. Хаджиме открыл рот, чтобы сказать какое-нибудь проклятие, а потом вдруг спокойным тоном произнёс совершенно иное: — А мне идёт, правда? Ханамаки без иронии согласился. Яхаба поднял большой палец, и даже обычно сдержанный Куними медленно кивнул, выражая всеобщее восхищение. — Ты похож на панка, — заметил Ватари. — Да, осталось только проколоть ухо и набить татуировку, — с усмешкой сказал Хаджиме, не глядя больше на Ойкаву. — Хэй, Киндаичи, у тебя же брат с серьгой в ухе приходил, да? Познакомь нас, хочу узнать, как это ощущается. — Тебе надо обязательно делать две дырки в ухе, — влез с советом Ханамаки. Так, обсуждая мужские серьги и панк-музыку, эти трое направились в душевые, полностью игнорируя застывшего на своём футоне Ойкаву. Фантазия Тоору подкидывала разные картинки: от нахального Хаджиме в чёрных кожаных штанах, который бы подмигивал ему и сыпал намёками, до особых татуировок, которые Ива-чан показывал бы только ему — и только ему позволял бы трогать. — По-моему, он тебя обошёл, — раздался голос Матсукавы. Иссей усмехнулся, глядя на то, как Ойкава не может найти слова и морщится, и тоже направился в душевую. Тоору упал обратно на футон и уставился в потолок, а потом закрыл лицо руками. Ива-чан, как всегда, со всем прекрасно разобрался. Ойкава даже не чувствовал досады, вдруг осознавая, что ему очень, очень нравится эта черта Хаджиме. Чёрт, неужели он может влюбиться в него ещё сильнее?

2.

Волейбол равно травмы. Ойкава знал это по себе, Иваизуми — по Тоору, однако сегодня получил травму именно Хаджиме. Палец правой руки болел ужасно из-за неудачной подачи, и ас едва вытерпел до конца тренировки, ещё и умудрился неплохо сыграть и похлопать по плечу каждого из сокомандников, благодаря за игру. И только когда все ушли, Хаджиме пару раз ругнулся сквозь зубы, доставая аптечку, а потом строго посмотрел на Ойкаву. — Поможешь перевязать? Ох, и взгляд такой спрашивающий, будто Хаджиме ещё сомневался в том, что Тоору всегда готов прийти ему на помощь. — Конечно, Ива-чан, я позабочусь о тебе, — нараспев произнёс Ойкава, заставив Хаджиме нахмуриться. Но капитан улыбнулся, сводя всё в шутку, и Иваизуми устало сел на скамейку, откинув голову назад и закрыв глаза. Бинт был до ужаса крепкий, Ива-чан — послушный и молчаливый, Тоору — влюблённый. Хаджиме, наверное, думал о чём-то своём, но явно не о том, какие у Ойкавы нежные пальцы и как хорошо было бы, если бы они прикасались к нему не только тогда, когда больно, но и когда просто до одури хорошо. (Тоору не знал, но на самом деле Ива-чан думал именно об этом — и умудрялся не краснеть). А потом Ойкава посмотрел на руки Иваизуми и подумал, что было бы очень здорово, если бы они перестали шевелиться — перестали отталкивать его, раз не могут притянуть к себе. Следующий виток он сделал совершенно неосознанно, а когда понял, что перестал накладывать повязку и стал связывать запястья Хаджиме, было поздно. И поэтому он ускорился, пока Ива-чан не понял, что произошло, ведь чем больше раз бинт обмотают вокруг запястий, тем сложнее даже сильному Иваизуми будет его сорвать. — Что ты делаешь? — возмутился Ива-чан, пытаясь оттолкнуть Ойкаву, но было уже поздно: плотный бинт одним движением не разорвёшь. — Не знаю, — почему-то шёпотом признался Тоору. — Мне показалось, что беспомощный ты — это лучшее, что я могу увидеть. — И последнее, — веско, но без настоящей угрозы пообещал Иваизуми. Ойкава был сбит с толку: Хаджиме не терял своей уверенности даже сейчас. — Ладно, всё, прекращай свои дурацкие шутки, найди ножницы, — дёрнул руками Иваизуми. Ойкава сглотнул. Это было лучше, чем он ожидал. — Ну, Ива-чан, ты такой милый сейчас, — растягивал слова Тоору. Хаджиме действительно был милым, по крайней мере, на его щеках появился румянец, и это очень нравилось Ойкаве. — Зато ты всё такой же придурок, — буркнул он больше из-за неловкости, чем из-за настоящей злости. Он потянулся к своей сумке, но копаться в ней было до ужаса неудобно. Хаджиме просить о помощи не собирался и монотонно копался среди тетрадей и учебников, проводов, таблеток, каких-то отвёрток и множества ключей от всевозможных замков, панически вспоминая, что ножниц у него в сумке никогда не было. — Можешь попросить помощи, милый беззащитный Ива-чан, — почти пропел Ойкава. Хаджиме фыркнул, вдруг поднялся со скамейки и резко прижал Тоору за шею к стене: связанные руки почти не мешали делать вид, что он сейчас придушит капитана. Ойкава вздрогнул, может, не столько от страха, сколько от осознания того, как Ива-чан прекрасно всё умеет контролировать и какие у него прекрасные руки — и как было бы хорошо, если бы он сейчас наклонился ближе и прикоснулся к шее губами, потому что она у Тоору сейчас горячая-горячая, и ему нужно отдать кому-нибудь этот жар. — Ну давай, помоги мне, — насмешливо протянул Ива-чан, и Ойкава сглотнул. Иваизуми сделал шаг назад, и Тоору стал копаться в своей сумке, достал канцелярский нож и аккуратно стал резать бинт. Хаджиме не шевелился; Ойкава делал всё предельно осторожно, зная, что если он поранит Ива-чана, то сам себе этого никогда не простит. — И что на тебя нашло, а? — потирая запястья, поинтересовался освобождённый Иваизуми. — Я не знаю, я правда не знаю, Ива-чан, просто ты… я… не знаю, — совсем запутавшийся в себе и в словах Ойкава замолчал, уставившись в пол. — Разберись с этим, — посоветовал Иваизуми. Больше он ничего не спрашивал и извинений не требовал. — Тебе даже страшно не было, — с каким-то тупым пониманием вдруг сказал Ойкава. — Я же тебе доверяю, — просто пожал плечами Хаджиме. — Поторапливайся, я не хочу тебя долго ждать, — бросил он и вышел из раздевалки. Ойкава часто заморгал, а потом широко улыбнулся: Ива-чан простил ему и эту выходку, Ива-чан ему доверяет, Ива-чан ждёт его за дверью, чтобы пойти домой вместе. Тоору собрался быстрее, чем обычно, и всю дорогу думал о том, что Хаджиме снова всё сделал правильно. Когда они прощались, Ойкава осторожно провёл пальцами по больному месту на руке Иваизуми, чуть расстроенно чувствуя под пальцами не кожу, а бинт. А потом, стараясь не смотреть в глаза, позорно убежал. Если бы обернулся — увидел бы смущённого Ива-чана, который уставился на свою руку так, как будто впервые её видел.

3.

Ойкава считал себя красивым. Это мнение подтверждали поклонницы и мимолётные девушки, с которыми Тоору иногда ходил на свидания, потому что иногда дома одному становилось очень тошно, а там, в кафе, можно было представлять, какой кофе заказал бы себе Хаджиме, как бы он мял салфетку, смущённый собственным признанием, как Ойкава слизывал бы с его губ взбитые сливки — и прочее, фантазия Тоору работала прекрасно. Ойкава считал, что красотой надо делиться, поэтому он делал ужасное количество сэлфи и все их отправлял Хаджиме. Конечно, можно было бы их выкладывать в какой-нибудь Instagram, но только Тоору хотел, чтобы это было что-то личное между ним и Иваизуми. Отправляя фото, Ойкава обычно спрашивал, хорошо ли он получился и вообще — красивый ли он. Хаджиме обычно ничего не отвечал. Или возмущался: «Ойкава, сейчас два ночи, какого чёрта ты не спишь?». Или всё портил: «Мне нравится взгляд собаки позади, она как будто хочет тебя загрызть». Или заставлял сердце трепетать: «Может быть». Последнее было единственным и повторяющимся ответом на вопросы Ойкавы о собственной красоте. Тоору делал вид, что не расстроен тем, что Ива-чан не говорит ему комплименты. В конце концов, наверное, с его стороны слишком навязчиво вот так напрашиваться на приятные слова. Впрочем, Ойкаву радовало одно обстоятельство: Ива-чан никогда не говорил ему перестать. И, может быть, — Тоору страшно на это надеялся, — у Хаджиме где-нибудь есть папка с его фотографиями, которую он иногда открывает, пересматривает и улыбается. И от мысли об улыбке Ива-чана Ойкаве становится совсем тепло и хорошо. Отвратительное чувство, на самом деле, потому что им не с кем поделиться. Ойкава злился и снова хотел как-то уколоть Хаджиме, хотя и понимал, насколько это плохой поступок. Они сидели вместе на школьном дворе и обсуждали последние новости. — Я познакомился с одной чудной девушкой в чате вчера, — начал он радостно рассказывать Иваизуми. Тот с недоверием на него посмотрел, но кивнул, мол, продолжай. Тоору не сидел в чатах вот уже год; новых женских имён в его мыслях не было больше пяти месяцев. Хаджиме об этом знать необязательно. — Она просит мою фотографию, — театрально вздохнул Ойкава, — но у меня нет нормальной. Может, ты меня сфотографируешь? Всё, на что надеялся Тоору, — это несколько десятков минут, когда Хаджиме будет полностью сосредоточен на нём. — Отправь ей ту, где ты сидишь в кофейне с зелёными стенами, — чуть задумавшись, ответил Иваизуми. — У меня дополнительные занятия по истории, так что иди домой один. Хаджиме встал и направился в нужный кабинет. Ойкава только через несколько секунд снова почувствовал, что может говорить. Сэлфи в кофейне он отправлял недели две назад; фотография ему и самому нравилась, серьёзно, лучшее за последнее время, но раз это увидел и запомнил Ива-чан — она становилась ещё лучше. Значит, он всё-таки их хранит, пусть, может, не в телефоне, а в своей памяти, и это даже интереснее. Ойкава ничего не смог с собой поделать и широко улыбнулся. А потом он посмотрел рядом с собой и заметил, что Хаджиме оставил свой телефон: тот, должно быть, выпал из кармана, когда они сидели вместе. Конечно, Ива-чан не был так зависим от телефона, поэтому и не заметил пропажу. Зато теперь появилась весомая причина ждать Хаджиме, хотя Тоору, разумеется, подождал бы его и так. Соблазн заглянуть в сообщения был большой, но Ойкава не был таким уж бестактным. А поставить очередную свою ужасную фотографию на рабочий стол Хаджиме — вот этого совесть не запрещала. Пароля на телефоне Иваизуми не было, что очень удивило Ойкаву. Потом он подумал, что, возможно, по мнению Хаджиме, единственный человек, который случайно бы залез в его телефон, — это Тоору, а он ему доверяет. В любом случае, сейчас Ойкава убеждал себя, что ничего страшного не делает, он же не собирается лезть во что-то очень личное, верно? Это всего лишь набор цветных пикселей, ничего больше. Или гораздо, гораздо больше: Ойкава не может оторвать взгляд от экрана. Потому что на заставке у Хаджиме Тоору, причём это не та фотография, которую присылал Ойкава. Парень вгляделся внимательнее: на фотографии он спал на плече Иваизуми — он узнал его майку, в которой тот был на последней совместной ночёвке — и пускал слюни. Это было ужасно стыдно, но в то же время Тоору посчитал, что это достаточно мило. Чёрт, это ужасно мило, и надо срочно выключить этот телефон и больше никогда не копаться в чужих вещах. Даже если очень хочется узнать, сколько ещё вот таких фотографий сделал Хаджиме, какие у него любимые и на всех ли Тоору так позорится. Но спрашивать об этом Ойкава не собирался, он сохранит тайну Ива-чана и сделает вид, что ничего о ней не знает. Потому что Хаджиме в очередной раз сделал всё правильно, и у Тоору нет никакого права это разрушать.

4.

У Ойкавы появилась дурацкая привычка прыгать на Иваизуми в неподходящее время (а любое время для этого неподходящее, по мнению Хаджиме). Пару раз из-за этого Ива-чан ронял стаканчики с кофе и ругался из-за этого, но что он мог поделать, когда на него летел Ойкава, кричащий «Ива-чан, лови меня!» и не собирающийся останавливаться? Уронить или дать ему упасть Иваизуми не мог, а потому всегда ловил, закатывал глаза и аккуратно опускал на пол. Тоору считал, что это нестандартный способ обниматься и, может, единственный способ почувствовать, как Хаджиме своими сильными руками прижимает его к себе. Один раз Иваизуми попросил прекратить это, но Ойкава не послушал. Хаджиме больше не настаивал. — Я всегда могу довериться Ива-чану! — радостно заявил Тоору, когда Иваизуми в очередной раз его поймал. — Ты ведь понимаешь, что я могу не услышать тебя и не среагировать? — буркнул Хаджиме. — Будешь потом сам себя нести в медпункт. Ойкава показушно надулся, а потом отбросил плохие мысли: Ива-чан всё равно о нём заботился. Спустя две недели Тоору всё-таки надоело летать по коридорам в надежде снова оказаться в осторожных объятиях Хаджиме. Тот ведь и правда мог не услышать или отреагировать не так, как от него того ждёшь, хотя Ойкава был полностью уверен в том, что Ива-чан бы его не подвёл. Зато иногда Тоору говорил, что у него побаливает колено или что он слишком устал, и заставлял Иваизуми нести его на своей спине. Хаджиме опять же не возражал. Однажды они так и шли с тренировки: Иваизуми угрюмо молчал и придерживал Ойкаву за ноги, тот обвивал его шею руками и из-за усталости ничего не говорил. — Вы как педики, — раздался вдруг комментарий со стороны. Оба одновременно посмотрели в сторону говорившего: одноклассник Ойкавы. Ужасно, неловко, противно одновременно; они не обсуждали то, как это выглядит со стороны, а теперь это резкое замечание всё разрушит. Но Хаджиме не спешил скидывать Ойкаву или искать оправдания. — Говоришь так, будто что-то плохое, — вдруг усмехнулся он. — Ещё раз ляпнешь что-нибудь подобное — буду тебе каждый день высылать фотографии того, как мы целуемся, чтобы ты привык. Парень побледнел, потом покраснел, резко развернулся и ушёл, навсегда вычёркивая слово ‘педик’ из своего лексикона. С Иваизуми лучше не связываться — с Иваизуми, который защищает Ойкаву, страшно находиться в одном пространстве. Одноклассник прекрасно понимал, что это наказание фотографиями было бы ещё безобидным. — У нас ведь нет ни одной такой фотографии, — несколько задумчиво пробормотал Ойкава. — Будто ты хочешь её сделать, — Иваизуми чуть пожал плечами, впрочем, так, чтобы не особо потревожить Тоору. Ойкава прошептал «наверное, хочу» очень тихо, быстро и даже неожиданно для самого себя. Оба списали это на шум ветра и на то, что им просто показалось. Впрочем, Тоору не смог не оценить: Ива-чан опять спас ситуацию. И, наверное, Ойкава всё-таки способен любить ещё сильнее.

5.

«И какой я после этого ас?» Хаджиме едва кивнул матери, которая кинулась к нему со словами поддержки, и спрятался в своей комнате. Было паршиво, куда хуже, чем после проигрышей Шираторизаве, хотелось больше не быть собой, никогда не выходить из комнаты или хотя бы забыть о том, что ты любишь волейбол почти так же, как своего лучшего друга. Которого ты сегодня подвёл. Иваизуми ударил кулаком по стене, из-за чего с полки свалился волейбольный мяч. Хаджиме поднял его, лёг на кровать и стал бездумно бросать его в потолок. Всех умудрился подвести: себя, команду, Ойкаву, и вот перед последним было мучительно стыдно. Да ещё и перед всеми — командой, тренером, зрителями, Карасуно — расплакался, показал свою слабость, ну какой он после этого ас, правда? Скорость ударов нарастала, а реакция, наоборот, замедлилась, будто Иваизуми хотел, чтобы мяч со всей силы ударил его по лицу, чтобы парень захлёбывался в своей крови и боли и, может, только после этого пришёл бы в себя. — Прекрати, — мяч схватили чьи-то чужие руки, и Иваизуми бездумно смотрел на знакомые запястья. И как это он пропустил приход Ойкавы? — Что ты здесь делаешь? — Иваизуми старался не смотреть в глаза, уставился в потолок и не собирался идти на контакт. Ойкава мягко положил мяч на пол, а потом сел на кровать рядом с Хаджиме. Они помолчали. Потом Тоору резко подвинулся ближе, навис над Иваизуми, поставив руки по разные стороны его головы, и стал смотреть в его глаза. — Не смей себя ненавидеть, Ива-чан, — твёрдо и тихо начал Ойкава. В носу Хаджиме защипало снова от обиды и собственной слабости, он отвернулся. — Ты прекрасно знаешь, что я всех подвёл, — обречённо и зло ответил он. — Школу, тренера, команду. Тебя, — последнее он добавил после некоторой паузы. Ойкава вздрогнул. Он вдруг ясно осознал, что сейчас-то готов к чему-то серьёзному — к чему-то такому, где больше никому не придётся брать всю ответственность на себя. — Ты так сильно мечтал победить Ушиджиму, и из-за меня этого не случится, — мрачно продолжил Хаджиме. Он очень редко во всём винил себя, и каждый раз это было катастрофически тяжело. Но как бы тяжело ни было, Ойкава всегда оставался рядом, чтобы поддержать. — Ты всё сделал правильно, Ива-чан, — выдохнул Тоору. Он почти не винил себя в проигрыше. Просто так вышло, что Карасуно были сильнее. Сейджо отдали в игре всё, что у них было, но этого оказалось недостаточно. Они сделали всё, что могли, и должны гордиться тем, что у них были победы, а поражение не стало позорным. Они сражались достойно, и никто не посмеет сказать, что кто-то тащил команду на дно. Ойкава прокручивал эти слова в своей голове. Для Хаджиме нужны другие. — Посмотри на меня, Ива-чан, — попросил он. Хаджиме устало послушался, встретился с ним взглядом. Глаза у него были красные, и скрывать свои эмоции у Иваизуми не было сил. — Ты невероятный, знаешь ли, — Ойкава улыбнулся. Его наполняла нелепая уверенность в хорошем будущем. Он научился не сожалеть. — Мне кажется, я тебя люблю. Вот так просто — куда проще, чем дурацкие привычки и мелкие пакости. Куда проще, чем проиграть. Хаджиме молчал, смотрел прямо и серьёзно, пытаясь найти хоть один намёк на шутку. Но Тоору тоже говорил серьёзно. Слова в его голове сложились, и он мог сказать что-то честное и проникновенное: — Ты лучш- — Иди сюда, — вдруг перебил его Хаджиме, которому чертовски надоели слова. Он притянул Ойкаву за футболку к себе, на секунду замер, вглядываясь в глаза Тоору и будто спрашивая разрешения, а потом поцеловал его. Это был утешающий поцелуй, очевидно, и горечи в нём было больше, чем обоим того хотелось. Но потом Хаджиме обнял Ойкаву, прижав ещё ближе, и стало теплее, и та надежда, которая только зарождалась в Тоору, вдруг вспыхнула, захватив их обоих. В этот момент Ойкава нашёл вдруг множество способов сказать «ты лучший человек, которого я знаю» без слов. Он не заметил, что сам начал плакать — от того, что душившее чувство невысказанности перемололось ужасной болью и наконец-то отпустило. Хаджиме осторожно вытер слёзы своими вовсе не грубыми пальцами, и Тоору слабо улыбнулся. — Ты всегда всё делаешь правильно, Ива-чан, — прошептал он. Хаджиме печально улыбнулся в ответ. В конце концов, всё привести в порядок они смогут и вместе, потому что Ойкава тоже всё делает правильно.