/Эрик пишет/

если ты доживешь до места того, где кончатся облака, небо позволит тебе упасть и синими лентами горло твое пронзит, выдерет из груди небьющиеся слова и, в конце концов, ты забудешь, где больше всего болит. только вот на прощание с ним никогда не хватает сил, не хватает ни духа, ни времени, ни тебя. и ничего говорить не нужно - оно знает, что не просил. и в синеве нестерпимой его в самый нужный и страшный час ты укроешься им, как саваном, от зверья, как погребальным саваном. самым чистым и светлым самым, под стать свету в твоих глазах; и будет спасение от того, что ни разу тобой не сказано, что ни разу тебя не касалось своей рукой, и ни разу не холодило покой ночной, и ни разу - пусть даже и в самых кошмарных снах - не приходило к тебе, не стояло там, в темноте, над душой твоей, и не крало - не смело просто - твой чистый свет, что подобен небу и всем его кораблям, беспредельно властвующим над ним, и бесконечности тишины без слов, той, что всегда твоя, от которой сбежать никак, хоть и не нужно, и которая недостижима так, ведь внутри тебя дремлют тревожно и хрупко, но так послушно, слова, что не бьются и ждут зверья. и ты чувствуешь неба объятья, легкие, словно пыль, нежные, словно шелк, мягкие, как трава, до которой не дотянутся уже никак, до которой-то, в общем, не нужно тянуться уже, ведь теперь - в этом небе - у тебя не выйдет никак проснуться, вывернуться из лент, что пронзают горло и связки голосовые выдирают так же как из груди - вереницы немертвых слов. и как бы ни было больно, ты помни только, что небо позволит тебе упасть, если ты доживешь до окраины облаков.