Ставка в десять долларов

В Париже — думает Скотт — сегодня холодно и дождливо (он смотрит прогноз каждый день, отправляя Айзеку сообщения о том, что ему, наверное, следует сильнее затягивать шарф на шее), сжимает губы, окаменелыми пальцами хватаясь за металлическую дверь черной, как смоль, калитки. Она ярко пахнёт краской и остаётся тонким слоем на шершавых подушечках, давно впитавших в себя кровь половины третьего Рима. Здесь, на помятой, выцветшей траве, в окружении мраморных памятников, винилового неба и ощущения полного падения — Скотту, наконец, легче дышать. Он глубоко вдыхает, чувствуя, как запах смерти оседает на внутренностях тела, пробираясь глубоко к пульсирующему, разбитому сердцу, истекающему горячей красной кровью. * Эллисон любила леса после весенних дождей, в которых пахло свежей хвоей и свободой, трогающей каждый миллиметр молочного тела, лишенного любых родимых пятен и рубцов (и Скотт целовал его, целовал, целовал, целовал). Её пальцы были в зеленой пыли травы, а под ногтями тёк земляничный сок (и Скотт облизывал тонкие пальцы Арджент, всасывая, всасывая, когда Эллисон звонко смеялась, падая в хлопковое цветочное поле). В Бейкон Хиллс месяцами было солнце, когда в Париже зажигалась Эйфелева башня, заряженная полярными звёздами — так было, когда Эллисон Арджент пальцами рисовала рассветы в подвале Скотта, подпевая малоизвестной певице и кутаясь в тёплые объятья. Эллисон — МакКолл помнит, как собственное имя — любила говорить долго о важном (и Скотт нередко отключался, смотря на увлечённую Арджент, которая пила ненавистный всей душой вишневый чай) и спорить на мелкие деньги о не мелких вещах. — Богом клянусь, Скотт, они будут вместе, — шепчет Эллисон однажды, когда Стайлз, очарованный победой сборной Америки, обнимает Лидию крепко, накручивая на пальцы клубничные кудри. Мартин не отрывается, смеясь ему в ключицу (и все выглядит чертовски правильно, более чем). — Ставлю десять баксов. В этот раз я точно сделаю тебя. — Арджент ухмыляется, перекидывая руку Скотта через своё плечо. * Ноги МакКолла подкашиваются, он падает на колени около мраморной плиты, на которой каллиграфическими буквами выведена серебряная фамилия. Скотту здесь впервые легко дышать (в объятьях первой любви) — он дышит, улыбаясь, когда Американское солнце пускает лучи. Скотт целует букву «Э», кладя на холодную плиту десять долларов. — Ты сделала меня.