Обручение

Цокот копыт приближался, и кроме него тишину ничто не нарушало: хоббиты затаили дыхание. Но всадник, показавшийся из-за поворота, не был той страшной фигурой в черном, которую они, после многих дней погони, страшились увидеть. Бурая кобыла переступала под всадником легко, а капюшон зеленого, как у Бродяжника, плаща был откинут, открывая лицо и золотистые косы, от скачки выбившиеся из под воротника и свободно лежавшие на плечах. В сумерках казалось, будто от его лица и волос исходит легкое золотистое сияние.

***

Он почувствовал их присутствие сразу же, поравнявшись с ними, и испытал облегчение, хотя найти пятерых путников и одного пони и не было уже самой сложной задачей. Минута — и он крепко обнял Арагорна; тот призывно махнул рукой, давая знак тем, кто затаился в кустах. — Эстель, похоже, здесь они все, — коротко сказал он. — Я видел пятерых — троих у моста, двоих — дальше по тракту. Они уклоняются от боя. — Ты им не нужен, — Арагорн пожал плечами. — Какое огорчение, — не удержался он от иронии. Затем посмотрел на четыре измученные переходом лица. — Меня называют Аматир, я из Ривенделла и ищу вас. — Гэндальф в Ривенделле? — спросил тот, что был старше, и Аматиру показалось, что и устал он больше всех остальных. — Ты — Фродо? — спросил он, и сразу же ответил: — Когда я уходил больше недели назад, его там не было. Сейчас — не знаю. Он вновь окинул их взглядом. — Идти придется быстро, и прямо сейчас. На лицах всех четверых отразилось понимание, смешанное с предчувствием ещё большей усталости, чем сейчас, но Фродо кивнул — и едва заметно пошатнулся. — Хозяин ранен, идти не сможет, — быстро вступился за него другой — коренастый и широколицый. — Ну-ка... — Аматир поддержал Фродо и поймал, прищурившись, кусочек мелодии жизни. И еще один. Хоббит был ранен: что-то запутывало его внутреннюю музыку. — Покажи рану, — попросил он. Рука была словно обернута льдом и сочилась болью вместе с уходящей по капле жизнью. Что именно отнимало силы, он сейчас рассмотреть не мог, но все вместе выглядело скверно, аж заныли руки. И вместе с тем... нечто вело собственную мелодию на грани слышимости, диссонируя с самой жизнью. Он встряхнул головой, сосредоточился снова, выплетая пока в уме довольно простую песню, правя чужую тему. Для сложных было не время и не место, но что бы ни происходило с хоббитом, теперь оно должно было происходить медленней. — Так легче? — Да, — тот кивнул, — Спасибо. — Поедешь на моей лошади, и если что — скачи вперед без раздумий. — Аматир обернулся, подтягивая стремена. — То есть я — спасайся, а товарищей оставлю пропадать? — возмутился Фродо. — Им нужен ты, а не твои товарищи, и не мы с Арагорном, — отрезал он. «Хотя, пожалуй, они бы постарались вывести нас из игры, если бы получилось. И если бы они знали...» Он подсадил Фродо в седло, дождался, пока поклажу переложат на пони, и шагнул вперед, придерживая свою Туиллин за уздечку.

***

Лишь подойдя, Фродо увидел, что облюбованный им балкон занят. Там сидел на каменной скамье Элронд, задумчиво опираясь локтем о перила и поднеся пальцы к губам, Аматир же с ним рядом задумчиво смотрел вдаль, положив ладони на камень балюстрады. Элронд смотрел на него со странным выражением на лице. — Ты хотел что-то спросить? — заговорил он наконец. Фродо вдруг застыл неподвижно, вслушиваясь. Мелькнула в голове мысль — сможет ли он понять всё, что говорится по-эльфийски, но это была, кажется, отговорка. — Да. Как всё же получилось, что вы не решили эту проблему ещё тогда? — Ты спрашиваешь так, словно не догадываешься, — вздохнул Элронд. — Он был силён, удивительно могуществен — для человека, — и всё же недостаточно, чтобы стать Саурону равным. И разума у него тоже было в достатке. А для нас такое решение обернулось бы... крахом надежд. Безумием? Смертью? Невозможно предположить, что ждало бы... например, меня. — Понимаю, — Аматир наконец повернул голову и посмотрел в лицо правителю Ривенделла. — И что же дальше? — Я думал... надеялся, что у нас есть еще время. Может быть — пробить где-нибудь в горах глубокую скважину и запечатать её потом со всеми предосторожностями. И тогда, возможно, мы смогли бы со временем возродить мощь былых королевств и прежнюю силу... Фродо показалось, что Аматир едва слышно фыркнул — или выдохнул смех. — И, возможно, имело бы смысл говорить о другом титуле? Элерондо Аран Нолдоран, — попробовал он на вкус. Элронд поднял ладонь в жесте возражения. Аматир только пожал плечами: — Беда этих планов в том, что они кончаются ничем. Мысли вроде этой посещали и меня — даже после того, как я неудачно застрял в болоте, да вот только... А впрочем, неважно. — А ведь если бы проблему можно было бы решить сейчас так, как я хотел, то первым претендентом был бы не я, — раздумчиво сказал Элронд. Аматир повелительно приложил палец к губам. Широкий рукав сполз к локтю, и Фродо заметил на запястье эльфа красную полосу — точно от недавно зажившего ожога. На несколько секунд беседа прервалась. — Хотелось бы мне рассмотреть это… изделие получше, — сказал Аматир, слишком очевидно меняя тему. — Увидишь на Совете, — с готовностью отозвался Элронд. Фродо попятился, и, стараясь двигаться бесшумно, отступил в темноту коридора. Ему хотелось бы выбросить странный разговор из головы. Позже он спросил об Аматире — почему-то не у Гэндальфа, а у Бильбо, но старый хоббит ничего так и не смог сказать ему полезного, поскольку Аматир жил обычно не в Ривенделле, а то там, то сям — то со Следопытами, то в Лориэне, — и бывал, по слухам, даже в дальнем Хараде под искусной личиной; правда, так ничего про это и не рассказали ни он, ни Арагорн. И эти байки неожиданно успокоили Фродо. ...Оно было вещью в себе. Сгустком давящей, каменной, уверенной силы. Аматир даже удивился на мгновение, как хоббиту удаётся держать его, хотя для любого, кто способен смотреть и видеть, тяжесть эта была столь очевидна... столь же, как знакома была ему. Но теперь эта сила представлялась лежащим камнем, а не разящим мечом. Отделенная от носителя, послушно покачивалась она на цепочке в руках любого. Он невольно задержал дыхание, представив, как его собственная сила — текучая вода, тончайший шелк — обвивается, просачивается... раскручивается пращой, чтобы метнуть смертельный снаряд: исторгнутую Сауроном силу — в него же. Меч режет шелк — шелк оборачивает камень — камень оставляет зазубрины на мече... Да, это могло бы... Он медленно, неохотно опустил веки. Слишком опасно. Слишком непредсказуемо. Тяжело. Это потребует напряжения всех его сил. Или любого другого, кто решится. Он открыл глаза. Кольцо уже было вновь спрятано за пазуху, а Совет тащился дальше, словно груженая камнями телега по кочкам. Он повёл плечами и посмотрел на Митрандира — не заметил ли тот его секундного замешательства. Но истар смотрел одобрительно на Арагорна, и не следил за остальными... А спустя пару дней, уже после совета, Фродо наткнулся на эльфа уже на другом балконе. Внизу рычал и пенился Бруинен, окропляя сияющими на позднем осеннем солнце брызгами стены ущелья. С этой стороны Ривенделл разрастался не в сторону, а вниз, прорастая сквозь толщу бурого базальта узкими коридорами и небольшими комнатами, где узкие высокие окна были забраны металлическими переплетами не со стеклом даже, а с толстыми пластинами мутноватого полупрозрачного камня. Аматир сидел, завернувшись в плащ, на каменной скамье, и — Фродо не поверил глазам своим — курил трубку странной, удлиненной формы, по виду фарфоровую. Аматир оглянулся. — А, Фродо, — улыбнулся он, — садись, если хочешь. До Фродо долетел непривычный запах дыма — не похожий на аромат трубочного зелья. — Ни разу не видел, чтобы эльфы курили, — сказал Фродо. — А это и не то, что здесь обычно курят, — подтвердил Аматир его догадки. — Ваше зелье не оказывает на нас того же эффекта, а любителей просто так дышать дымом или глотать его найти трудно. А это родом с юга. Там считают, что оно помогает при жизни увидеть богов, и его пробуют лишь посвященные. — Легким движением головы он перебросил волосы, собранные в пучок сапфировой заколкой, с одного плеча на другое. — И... это правда? — не удержался от вопроса Фродо, и сразу же понял, что вопрос глупый. — Конечно, нет, — рассмеялся эльф. — У людей оно иногда вызывает видения, а вера придает видениям форму. Что до меня, мне это иногда помогает... отрешиться. Он затянулся, отчего лицо его стало строже, и резче наметились скулы. — От... чего? — снова глупо не удержался Фродо. — Я думал о том, что значит выражение «съесть пуд соли». Соль — такая вещь, которую невозможно есть ложками, стало быть, это значит — неизбежно сжиться и узнать. Но у меня с неких пор есть такое чувство, что я съел мешок разом, не избежав последствий, да еще и с... человеком, с которым и садиться за стол-то не стоило. Так бывает, когда берешься за то, что вы называете волшебством... Хотя я все же предпочел бы слово «искусство». — Это, должно быть, обидно, — сказал Фродо, не зная, что еще можно тут сказать. — Еще бы, — подтвердил Аматир. — Вы ведь не... о Бродяжнике сейчас, правда? — осторожно спросил Фродо. — О Варда Элберет, конечно же нет, — вновь рассмеялся Аматир. — Как ты мог подумать. С ним мы съели тот самый пуд обычным порядком, к обоюдной пользе и удовольствию. Того, о ком я говорил... ты не знаешь. Так что я случайно взвалил на тебя собственные неурядицы, уж извини меня, Фродо. Он положил трубку на скамью и покрутил на указательном пальце кольцо — золотую ветку с янтарными листьями. — Я мешаю? — спросил Фродо. — И помогаешь, — быстро ответил Аматир. — Иногда нужно о чём-то сказать вслух, чтобы понять это лучше. Но хватит об этом. Ты ещё обещал рассказать мне о вашем пути к Ривенделлу, помнишь? Честно говоря, мне любопытно услышать о Бомбадиле и о могильниках, если ты не против. Фродо кивнул и начал рассказ.

***

Уходили в поход, в ночь, провожаемые Элрондом. Кроме них и владыки Ривенделла на веранде не было никого. И грустно было прощаться с гостеприимным домом эльфов, но нужно было идти. Сэм бормотал что-то Биллу, и Фродо покосился на него, как вдруг боковым зрением заметил: едва-едва качнулась плотная бархатная занавесь на окне-арке, и что-то блеснуло в приоткрывшейся щели — золотистая ли коса, золотое ли кольцо, надетое на указательный палец... Спустя неделю пути Фродо проснулся от странного беспокойства. Серый день постепенно переходил в синие сумерки — нежно-голубые, когда землю укрывает снег, а в тёплой комнате потрескивают в очаге дрова, но такие безотрадные, когда они льются с бессолнечного неба на печальную пустошь с пучками бурой мёрзлой травы. Арагорн напряжённо вглядывался в северные дали из-за края оврага, в котором отряд остановился на дневку. Протяжно вздохнув, он спустился в лощину, остановился рядом с Гэндальфом, но встряхнул головой и, будто передумав, присел на корточки подле Леголаса и тронул его за плечо. Теперь они выглядывали через край оврага вместе. — Да, — сказал Леголас наконец, — нас догоняет всадник. Лошадь тёмной масти, и на нём тёмный плащ, но... Ужаса, сопровождавшего появление Чёрных, Фродо не чувствовал и решил, что это-то в речи Леголаса и осталось непроговоренным. — Что ж, — пробормотал Арагорн. — Ждём. Вскоре стук копыт приблизился. А затем Арагорн то ли вздохнул, то ли вскрикнул — негодующе и радостно. — Ты напугал нас, друг, — сказал он. — Прости, Арагорн, — рассмеялся голос, который Фродо хорошо узнал, даже плохо различая эльфийские голоса, — но ночь — слишком хорошее укрытие для вороных и бурых, чтобы этим можно было пренебречь. — Ты ехал днём, — возразил Арагорн. — Мне хотелось нагнать вас сегодня же. Аматир спустился в овраг. Одет он был так же, как и все они — для долгого путешествия, приметные волосы забраны под черную шапочку, меч и узкий кинжал скрыты под коричневым плащом. Гэндальф пробудился и сел, протирая глаза — скорее для вида, чем на самом деле. — Спустя пару дней после вашего ухода, — заговорил Аматир, не дожидаясь вопросов, — мы получили тревожные вести из Лихолесья и Лотлориэна. Вероятно, что войска Дул-Гулдура вскоре атакуют Лориэн. И лучше мне быть бы там со своими родными, чем здесь, в бессильном беспокойстве, когда это случится. Поэтому я отправился в путь и взял на себя смелость догнать отряд. Гэндальф пристально посмотрел на него, и Аматир застыл на несколько мгновений, точно между ними произошёл быстрый и напряженный молчаливый разговор. Затем Гэндальф кивнул. Аматир обнял свою лошадь — бурую и мохноногую — за шею и что-то быстро ей зашептал. Снял с нее поклажу и уздечку, и та быстро растаяла в сгустившихся сумерках. Братство подкрепилось и отправилось в путь. Аматир занял место в хвосте отряда, подле Леголаса, и Фродо случалось порой слышать долетавший оттуда негромкий разговор — слишком быстрый, впрочем, чтобы его разобрать.

***

От всего,что пришлось испытать за последние сутки — безуспешного штурма перевала и спешного перехода, спора — пытаться ли идти теперь через Черную Бездну, и появления волколаков, Фродо впал в тревожное оцепенение, и не понимал, сколько прошло времени. Но, очнувшись от полусна в очередной раз, увидел, что кроме Гэндальфа и часовых — Арагорна и Гимли, — не спит и Аматир. Эльф сидел, закутавшись в плащ, и его блестящие глаза тревожно отражали пламя. Огонь кланялся ветру, тьма молчала. Арагорн шагнул к костру, и Фродо показалось, что, присев на корточки — погреть руки, — он быстро пожал эльфу пальцы под плащом, а тот, отнимая руку, секундным жестом провел-погладил того по запястью. Этот быстрый безмолвный диалог заставил Фродо мимолётно задуматься: как же давно эти двое знают друг друга, и зачем вместе бывали там, где — по рассказам — эльфов не любят, а то и сразу убивают, узнав, но многоголосый вой заставил его забыть эту мысль — волколаки рванулись вверх по склону. Поутру на склонах не нашлось ни одного волчьего тела.

***

Он вновь сидел на Совете Элронда, и, затаив дыхание, смотрел на Кольцо. В незримом мире оно весило много больше: стократно, тысячекратно — и непрестанно увеличивалось в размерах. Лица сидящих смазались и расплылись, комната опрокинулась от него в сторону и вниз, будто в чёрную воду. Наг он был, и воплощенная в золоте сила, чужая, враждебная, рдела перед ним огненными письменами, огненным колесом, огромной аркой, обрамляющей тьму ещё более густую, чем темнота морийских копей и чем тьма внутренняя, что таится в любой душе. И из тьмы, которой он предстоял, на него рванулась тварь, и он забился под ней, на холодных склизких камнях, изо всех сил затягивая вокруг клокочущего горла цепь, пока когти рвали его тело от горла до паха. И наступила темнота ещё одна, самая страшная — кромешная, точно каменная плита, — и душа забилась в мертвом теле, от которого не должна была быть отлучена, пытаясь всё же оттуда вырваться. Судорожно, без стона он открыл глаза в темноту, медленно и тяжело осознавая окружающее его: ночь, тихое эхо в куполе зала, сонное дыхание спутников. Фродо, часовой, медленно провел по лбу рукой, но не отгоняя сон — Аматир почувствовал страх в его движении и запахе. Ощупью он нашел арку и прислонился к ней спиной рядом с хоббитом. — Что не так? — прошептал он. — Не знаю... — неуверенно отозвался Фродо. — Что-то... — Рука? Он почувствовал утвердительный кивок. — Она холодная, и еще... — Иди спи, я посторожу, — перебил Аматир, — а завтра будет завтра. — Я... лучше чуть-чуть посижу, — сказал Фродо и обхватил колени руками. — Почему оно так? — Почему ты по-прежнему что-то чувствуешь? — Да, — прошептал Фродо. — Есть оружие, которое ранит не только тело, но и душу, и тогда эти раны могут не исцелиться вовсе, — просто сказал эльф. — Твоя душа чувствует теперь все, похожее на то, что причинило ей эту боль. — Это очень опасно? — Не обязательно, — усмехнулся Аматир, сам желая, чтобы сказанное оказалось правдой. — Мория — древнее поселение, и то, что резонирует с раной, может оказаться чем угодно. Вещью. Эхом чар. Существом. Забытым оружием. Словом... заранее и не скажешь. А тебе все же стоит выспаться. Резонанс отнимает силы. Раны, нанесенные фэа, болят неустанно... Где он слышал это, в какой песне?.. Впрочем, неважно — и, когда Фродо все же улегся и заснул, едва смежив веки, Аматир остался один рядом со спящими: вглядываться в темноту. Он расстегнул и снял кожаные наручи, потирая ноющие запястья. Что-то и вправду было не так...

***

... — Огонь. Что они имели в виду, Аматир, как думаешь? — Боюсь даже представить, — медленно отозвался эльф. То, что Гэндальф обратился к кому-то из них за советом, было странно: словно то, чего не знал Гэндальф, не мог знать и никто другой. — Огонь, и такая сила, — на ходу проговорил меж тем Аматир. — Это же не... Да нет, это просто не может быть валарауко. Гэндальф, не останавливаясь, шагал вперед.... ... — Элендил! — воскликнул Арагорн, бросаясь к мосту, и Боромир — за ним; но как бы быстро они не бежали, обнажая мечи, Аматир легко опередил их. Он встал в нескольких шагах от моста, опустив руки — Фродо показалось, что из-под узорчатых наручей стекает темная кровь, а ещё — что фигура эльфа наливается каким-то неправдоподобным светом — пламенем, густым, словно у балрога, но не багровым, бело-аквамариновым. И в тот же самый момент посох Гэндальфа с усилием перечеркнул мост — и оборвалось всё, и загремело в бездну... ...А на полянке, укрытой высокими кустами, стало вдруг удивительно спокойно, когда над ней повис аромат целебного отвара. — Полей и мне, — сказал Аматир, медленно расстегивая пряжки и закатывая рукава. Он протянул руки к Арагорну. Тот неодобрительно цокнул языком, и Фродо из-за его спины заметил, как он по капле льет теплый взвар на запястья эльфа. Он вытянул шею и увидел, что замеченная им еще в Ривенделле красная полоса охватывает руку кругом, на манер браслета, и что рука — другая, а стало быть, метки есть на обеих. Только вот понять, что же кровоточило так, что пропитался рукав, Фродо так и не смог.

***

— Волей судьбы наше братство лишилось Гэндальфа, и теперь мы должны решить, кто поведет отряд, — произнес Боромир. — И думать нечего — Аматир, — коротко сказал Арагорн, — Гэндальф указал на него. — Я не слышал ничего подобного, — ответ Боромира был суховат и насторожен. — Это не было сказано вслух. — Вот как, — гондорец с преувеличенным удивлением поднял брови. — А ведь ты даже не спросил меня, хочу ли я — сам — вести братство в Мордор. Аматир насмешливо смотрел на них, опираясь подбородком на руку, и взгляд Боромира безошибочно остановился на его завернувшемся рукаве и неожиданно ярко проступивших рубцах. — С такими любопытными отметинами — вряд ли. Тебя, любезный эльф, выкупили — или отпустили накануне нашего похода? Сэму показалось, что Арагорн побелел от ярости и вот-вот своротит тому челюсть. Аматир, меж тем, рассмеялся. — Шпионом Саурона меня ещё не называли. Как это неожиданно. Он предостерегающе поднял руку, и отчего-то замолкли оба. — Я не входил и не вхожу в Братство Кольца. Что бы ни сказал Митрандир перед... исчезновением, я по-прежнему иду в Лотлориэн, и не иду в Мордор, и уж тем более не веду туда никаких отрядов. Он обвел их всех взглядом, словно связывая незримой нитью, но оставаясь где-то вне очерченного им круга. — Боромир? — сказал, наконец, Арагорн, — пройдёмся? Гондорец кивнул, и они двинулись за ряд высоких кустов. До хоббитов, как бы они ни напрягали слух, доносились лишь отдельные звуки разговора, а по лицам эльфов, что одного, что другого, ничего нельзя было прочесть, и они оставили это занятие. Прошло совсем немного времени, и Боромир вновь опустился на свое место у костра. — Я приношу тебе свои извинения, — сказал он со вздохом, обращаясь к Аматиру. — Я на тебя не в обиде, — ответил тот, — но всё же впредь не торопись рубить сплеча, потомок нуменорцев. — Пора идти, — слова Арагорна подвели черту под размолвкой, безоговорочно давая понять, кто отныне командует.

***

Дивный был вечер, холодный пока что, пускай и веяло из сердца Лотлориена тихим весенним теплом. Товарищей по походу должны были препроводить в Карас Галадон позже, но он, имевший право входить в сердце золотого леса в любое время, в какое вздумается, воспользовался этим правом теперь. И шел сейчас по ночной чаще, с наслаждением вдыхая прохладный воздух, и месяц послушно плыл за ним, цепляясь за ветви. Митрандир погиб, велев ему уводить отряд — это была правда: знак доверия. Но это не значило, что ему следует занять в отряде место Митрандира. Тем более, что тот мог вернуться. Аматир промолчал об этом по старому договору сведущих — не выдавать истинных возможностей истари и правды о возвращенных, чтобы избежать лишнего внимания. Но сейчас Митрандир был — для всех — мертв и похоронен. Аматир вышел на поляну, окруженную лесными исполинами в три обхвата, и поднял голову к небу, усыпанному звездами. И закружился вдруг в безмолвном коротком танце, раскинув руки и с острой жадностью ощущая собственное тело — силу мышц, биение сердца и ток крови в жилах. Плащ взметнулся, закружились поднятые им листья, взлетели, вырвавшись из сброшенной тесьмы, волосы. И все же, Митрандир ушел, и можно было... — А! — крикнул Аматир звонко, приложив ладони ко рту, и лес унес этот зов в глубину заповедной чащи. Эльф бросился бежать — ловким, свободным бегом, легко подмечая препятствия. Здесь не было ни буреломов, ни коварных ям, и он несся свободно, стремительно, сквозь бархатистый мрак, и убывающая луна мчалась за ним, прыгая с ветки на ветку. Он повалился на траву, восторженно дыша, прижимая ладонь к колотящемуся сердцу, и ночное светило тоже замерло над ним. Самая сладкая радость — только здесь, рядом с хрупкостью мира, со смертностью красоты! Потерять? Он уже терял, и не мог — снова. И Митрандир был мертв. Месяц погас на миг, когда он закрыл глаза, и засиял снова. Аматир поднялся и деловито отряхнул плащ. Следовало добраться до Карас Галадон и принять ванну, а там... Там видно будет.

***

Он спустился из купальни, проводя гребнем по влажным волосам, и довольно улыбнулся, прищурившись в спину женщине, занявшей его место за столом. Она, почувствовав его присутствие, как всегда бывало, обернулась, и глаза ее просияли. — Здравствуй, Нэрвен, — сказал он почти нежно. Она поднялась с места и повелительным жестом протянула руку за гребнем. Они поменялись местами, и наступила тишина. Аматир блаженно прикрыл глаза. Милый жест, давняя традиция — руки, лаская, перебирают пряди... И все так, как нужно, и все на своих местах, а портить такой момент чем-то иным — ненужно и непозволительно... Наконец, она отложила гребень. Он поймал ее за руку и легко прикоснулся губами к запястью. — Спасибо тебе, родная, — сказал он. — Поужинаешь со мной? В листве мерцали фонарики, и почти по-летнему теплый ветерок веял сквозь приоткрытые ставни, пока они пили и ели. Но вскоре фруктам, холодному мясу и некрепкому элю пришел конец, они вымыли и убрали в плетеный короб посуду, и вновь сели — теперь оба лицом к окнам, рядом. «Тебя что-то гнетет. Снова». «Они будут здесь завтра вечером». Нэрвен опустила голову. «Оно будет здесь завтра к вечеру? Об этом ты думаешь». «Это трудно скрыть. Да». Они помолчали — внешне и внутренне. Его рука рассеянно расплетала её косы — медленно выпуская на волю сияющий серебряно-золотой водопад. «Ничего нельзя сделать теперь. Не прощу себе, что когда можно было — я оказалась так слепа. Если бы я смотрела на Эрегион чуть внимательнее, если бы я обратила на то, что Келебримбор делает, чуть больше внимания... Но я была так... счастлива». Он обнял ее за плечи. — Мы оба понимаем, что нельзя жить, всегда держа на цепи змею. Когда-нибудь ты заснешь слишком крепко, и она укусит, — сказала она и через мгновение добавила: — Съест твоё сердце и останется вместо него. Он покачал головой и встал со своего места. «Не нужно держать её на цепи. Смотри». Он сел на стол, опершись босой ногой на опустевший стул. Она вгляделась в круговорот сил, который раскручивался перед его внутренним взором. «Не взять себе. И не заставлять его подчиняться вечно. Уничтожить. Присвоить и разорвать цепь. После этого оно... умрет. Станет просто куском золота». — А все остальные — сохранят свою силу? — Она подняла на него глаза. Аматир кивнул. Но было в этом и еще что-то. Она замерла, кусая губы. Было что-то, из-за чего она сама никогда не подумала бы о такой возможности. Просто из чувства самосохранения — никто не подумал бы. Не допустил бы подобной мысли. Она поняла и едва слышно охнула. Аматир внимательно смотрел на нее. «Это... безумие!» Он молчал. Она положила руки ему на колени, словно хотела удержать. — Тому, кто захочет это сделать... Голос ее оборвался. «Придется на удар сердца стать Сауроном. Кем-то очень похожим на него. Это безумие. Ты права. Но...» Он соскочил со стола и подошел к окну. Карас Галадон засыпала. Глуше звучали голоса, и фонарики в ночи, длинной по-зимнему, мерцали тускло. Только откуда-то долетал призрачно-прозрачный в своей красоте напев. Ему захотелось спросить её, сколько сейчас детей в Лориэне, но он не стал. «Со мной это уже случилось. Однажды. Это — или что-то похожее» Даже его мысленная речь прозвучала глухо, неся в себе отзвук темноты. «Нет», — сказала она, неуверенно отрицая его слова. «Я остался собой». Она опустила голову и промолчала. «У каждого мастера есть секреты, неведомые даже тем, кто умеет видеть. И заметные для тех, кто знает почерк. Он не мог оставить меня в живых тогда. Ни за что». «Но это значит, что он тебя тоже знает». «Я же не здесь, и не вернусь боле в эту серую юдоль слёз и войны». Он усмехнулся. «И я на верном пути, потому что оно... боится. Оно пыталось отпугнуть меня. Грубо. Без тонкости. Оно заставило меня вспомнить, как это — умереть, а такая память не возвращается беспричинно, ибо её, такую, учишься держать на надежной цепи в первую очередь». Он прервал разговор осанвэ. — Потому что умереть — и вправду тяжело. Словно тебя замуровали в мертвом. Но... я единственный, с кем оно не стало заигрывать. Ему нечего мне пообещать. Стало тихо. «Я не знаю пути, которым могла бы помешать тебе». «А если бы знала? Помешала бы, Нэрвен?» «Нет». Он медленно опустился на мягкий ковер рядом с ее креслом, положив голову и руки ей на колени. «Это оттого, что мои прежние безумства принесли плоды?» «Оттого, что ты видишь иначе. Не так, как я». Он слегка потерся виском о ее колено. «И еще оттого, что я не верю...» «...что кто-то из нас может стать черным?» Она не ответила.

***

— А знаете, сударь, господин Аматир — на деле-то брат госпожи Галадриэль. Так-то. Фродо перевел взгляд на Сэма, пытаясь поверить. — Ты что-то путаешь, Сэм — сказал он, — Её братья погибли — и очень давно. Так давно, что эта древность и в голове-то не укладывалась. — Может быть, ты что-то не так понял? — Может быть... Лаэгаль не очень хорошо говорит на Всеобщем. — Ты уже, смотрю, знакомишься с эльфами? — рассмеялся Фродо. — У неё были очень красивые цветы на клумбе, и она ещё что-то сажала, вот я и остановился посмотреть, — объяснил Сэм, разводя руками. — А она со мной заговорила. То еще веселье было: ее понять. Слово за слово, она спросила, с нами ли он пришел. А братья Владычицы, откуда вы про них знаете? Важные персоны? Были, — уточнил Сэм. Фродо кивнул. — Особенно старший. Финрод Фелагунд. «Однажды, давным давно, один отважный человек полюбил эльфийскую принцессу...» — начал он тем же тоном, каким Бильбо иногда рассказывал хоббитятам сказки, и продолжил уже обычным голосом: — Дальше, обычно, отец принцессы назначает свадебный выкуп, и герой просит своего короля помочь ему, а на месте свадебного выкупа оказывается то алмаз из драконьего логова, то меч работы эльфийского мастера, то драгоценное ожерелье... А король погибает, спасая человека, в темнице у... черного чародея. Фродо машинально нащупал под одеждой кольцо. — И девчонки тут слезу пускали, да и не только девчонки, — отозвался Сэм. — Ну, когда господин Бильбо рассказывал, как король прощался перед смертью. Когда его волк загрыз... То есть, эта история, получается... — Правда. Так оно и было, давным-давно. Финрод спас Берена, а потом Берен и Лютиэн... И тут Фродо замолчал, потому что у него перехватило дух. Волк загрыз? Осторожное пожатие руки Арагорна и сухой тревожный блеск в глазах эльфа... ...а некоторые могут не исцелиться вовсе... ...особенно с такими любопытными отметинами... ...бывает, когда берешься за то, что вы называете волшебством... ...и садиться за стол-то не стоило... Ошеломленный, Фродо резко встал с места. — Кажется, мне надо к нему заглянуть. Сэм, ты со мной? — Нет, господин Фродо... Еще ляпну что глупое, вам же стыдно будет. — Ляпнул уже, вот прямо сейчас, — проворчал Фродо — и зашагал к мэллорну, который показал ему... Аматир в их прошлую встречу.

***

Дом, выстроенный на талане в ветвях, был похож на большую изящную беседку — больше окон, чем стен, больше стекла, чем дерева, и в нескольких окнах были витражи — сложные картины в тонком фигурном переплёте, которые Фродо пообещал себе рассмотреть позже, потому что сейчас его вниманием полностью владела фигура хозяина, одетого в простую шелковую рубашку, почти без вышивки, и такие же штаны с нарядным широким поясом. Аматир — вернее, его следовало бы теперь назвать Финродом, — тепло улыбнулся. — Ты догадался, — сказал он, глядя на Фродо и, очевидно, понимая всё по лицу. — Не сердись на меня. Когда я только вернулся, мы решили, что лучше бы королю Фелагунду оставаться мертвым. По многим причинам. — Вернулся? — Ты, возможно, слышал, от своего дяди или... от кого-нибудь ещё, что мы не умираем. Душа может утратить тело, но никуда не исчезнет и, со временем, получит новое... Фродо кивнул, а Финрод указал на накрытый уже стол и придвинутое к нему кресло, на котором для удобства уже лежало несколько подушек. — Нас — таких, которые вернулись с Запада — не так уж и много. Глорфиндель в Ривенделле, Айстедир и ещё двое — в Митлонде, Хиннор — здесь... и это, на деле, не важно. В любом случае, пока почти никто не знает, кто я, я свободнее, чем если бы это знали все. Да и... про мешок соли я говорил не просто так. Продолжая рассказывать, он разливал грибной суп из небольшой расписной супницы в миски того же рисунка, и протянул ложку. — Приятного аппетита. Разговор на время прервался. Машинально поглощая суп — вкусный, надо заметить, — Фродо рассматривал фарфоровые маски в простенках окон. Вернее, их следовало бы назвать рельефными панно — прорезей для глаз у масок не было, и глаза были прорисованы с изумительной точностью. Казалось, что лица обращены к сидящим, и глядят на них — ласково, грозно, оценивающе, равнодушно. Властным и полным скрытого огня был взгляд эльфа, чьи темно-рыжие волосы были схвачены медным венцом и в пару ему складной заколкой над левым плечом. Спокойным и чуть насмешливым — черноволосого, с золотыми шнурами в косах. Ласковым, как летний вечер — темноволосой женщины дивной красоты. Отсветы тепла и печали были в глазах бородатого мужчины. Холодом горного перевала веяло от маски со сложной прической из локонов червонного золота. Под этими взглядами Фродо стало даже слегка неуютно. — Нравится? — проследил Финрод за его взглядом. — Они... как живые, — сказал Фродо. — Кто они? — Не так уж и важно... Впрочем... Маэдрос, старший сын Феанора... Фингон, король Нолдор... одна женщина из Валинора... — А... эти двое? Лицо его осветилось улыбкой. — Берен и Лютиэн. — А мне казалось... ну, только казалось, — поймал Фродо готовую вырваться мысль. — Что? — Финрод внимательно смотрел на него. — Что он будет больше... похож на Арагорна. Наверно, потому, что это он рассказывал нам начало песенного сказания там, у Заветери. — Арагорн и сам так думал, между нами говоря, — заметил Финрод. — Но похож он на себя самого. Каждый похож только на себя. Он встал и отодвинул плетеную перегородку, которая ходила на легких полозьях — жестом приглашая Фродо в другую, меньшую часть комнаты, кольцом опоясывавшей ствол мэллорна. Там оказалась пара плетеных же кресел, легкий столик, шкаф с книгами, тетрадями и письменным прибором на одной из полок, а окна были прозрачными, чтобы не искажался свет. Была там и небольшая закрытая печь с дымоходом, и чайник — чтобы заварить чай, не отвлекаясь от работы, как часто делал Бильбо. Чайник уже кипел — должно быть, Финрод поставил его, когда приносил посуду, и теперь заваривал травы, разливая настой по небольшим чашкам. — И ты... не жалеешь? — спросил Фродо неожиданно даже для себя самого. — О чем? — Финрод поставил чашки на столик, сел в кресло напротив него и переплёл пальцы, поставив локти на подлокотники. — Ну... — замялся Фродо. — Эльфы говорят, там край, где мир, и всегда весна, и никогда не случается ничего по-настоящему плохого. — Он осторожно отхлебнул из чашки. Финрод задумчиво посмотрел на него. — Ты очень проницателен, Фродо. Но если бы я пожалел, то ты, возможно, давно встретил бы меня по дороге в Митлонд. Здесь — моя земля... и моё сердце. Здесь живут дети моей души. Когда-то я не хотел уходить в Эндор, в неизвестность, но теперь эти земли дороги мне больше, чем любые другие, и я сделаю всё, чтобы защитить их. Ты... согласен считать это правдой? Фродо кивнул, потому что Финрод был честен с ним. — Но Элронд говорил, что эльфам всё равно придётся покинуть Средиземье, — вспомнил он. — И это тоже правда. Если Кольцо будет уничтожено в пламени Ородруина, нам придётся уйти навек. Они помолчали. Свет, падая сквозь золотую крону мэллорна и переплет окна, рисовал на столе и полу кружевные, подрагивающие тени листьев, четкие очертания переплета... — Ты мудр, и ты справедлив, — сказал Фродо, тщательно подбирая слова. — Может быть, ты возьмешь его? Оно слишком тяжело для меня. Он поднял глаза на Финрода и встретил спокойный серый взгляд. — Я возьму его, — сказал Финрод. — Если ты так решил. Это было настолько... просто, что Фродо не мог поверить, что его собеседник ответил именно так. А потом поднял отчего-то ставшие очень непослушными руки, чтобы снять кольцо с шеи. Ему показалось, что он под водой или во сне — таким тяжелым стало тело, и цепочка запуталась едва ли не безнадежно, но Финрод не протянул руки, чтобы ему помочь, — даже не шевельнулся, — только смотрел, и глаза его были такими, будто там, за спокойствием, он напевал про себя какой-то несложный мотив. Фродо распутал, наконец, цепочку, и протянул её Финроду. Только после этого жеста тот подставил ладони и принял в них поблескивающее сокровище. Отчего-то Фродо подумалось, что кольцо можно спокойно заплести в одну из прядей, рассыпанных по плечам эльфа, и тогда его никто не отыщет. — Что ж, — сказал Фродо, — я теперь пойду. Как Бильбо, — уточнил он зачем-то. Он вышел в первую из комнат, и маски на стенах проводили его своими почти живыми взглядами.

***

Он остался один. Нет — наедине с Кольцом, которое лежало на столе, посылая в его сторону тревожные блики, и ему снова казалось, что оно неизбежно должно упасть, сломав резную столешницу и талан, зарывшись в землю, закончить свой путь во внутреннем огне Арды — настолько оно было тяжелым в незримом мире. Глядя на него, он чувствовал страх: от того, что эта тяжесть ляжет на его плечи. Как доспех, который тяжел в руках, но в бою его не чувствуешь. И оно — суть его хозяина — по-прежнему оставалось страшным, смертельным противником, готовым обрушить страшную кару за мельчайшую ошибку, вонзить меч в любую брешь в защите. Тема, взятая для создания музыки, может проиграть не потому, что ты слаб, а потому что ей нет опоры в твоей душе... Он вышел, тщательно закрыв за собой перегородку, и сел за стол, скользя взглядом по комнате. «Рискни». И как же кончается риск? «По-разному. Ты ведь знаешь?» Да, знаю. Тебе я верю. «У тебя получится. Теперь — точно» А если нет? Как спасти тогда всех, кого я люблю? «Если любишь — не колеблешься, просто идешь и делаешь. И всё». Хотел бы я не сомневаться. Как ты. «Разве я обещала тебе ждать?» Нет, ты ничего не обещала. Но тебя ведь и не должно здесь быть. Тебя никогда здесь не было. Перед глазами вновь встала карта сил, которые придётся призвать, — так разворачивают на столе карту с пометками для будущего боя. То, что вызывает резонанс — само по себе совсем немного. Только попасть в звук, стать таким же звуком. Саурон никогда не думал, не предвидел, что это возможно, что это так идеально сложится, что... кто-то так полно подойдёт для того, чтобы отразить его сущность, что он сам, вбиваясь своею сутью в чужую душу, мог создать это... Я сам — оружие. Не совсем идеально, конечно же. Слишком много сил должно было высвободиться, и их надо было куда-то деть. Отвести, чтобы резонанс не разрушил само его существо и всё вокруг, остальные кольца и их носителей. Он положил руки на ствол мэллорна, чувствуя ровный ток древесной крови. Да. Это подошло бы, но не совсем. Нельзя было рисковать разрушением Карас Галадон. Да и древо должно быть старше. Могущественнее. Он сел за стол. Он знал, куда следует направиться. И не мог, словно необходимость разрушения — убийства — чего-то, столь значимого, как старейший из мэллорнов Лориэна на Керин Амрот, преграждала ему путь. Он вновь заскользил по стенам взглядом. «Можно ли начать что-то, чего-то не разрушив?» Нет, Маэдрос. Нельзя. «Иногда что-то разрушается само раньше, чем его разрушаешь ты. Начало всегда положено раньше, чем ты его увидишь. Что тебе дороже — народ Лотлориэна, или Древо в опустевшем лесу?» Так оно и есть, Фингон. Жизнь, не символ. «Убьёшь ли ты и Белое Древо Гондора тоже? Уподобишься ли Мелькору?» То, что мертво, умереть не может — лишь возродиться. Когда я пришел к тебе, я увидел твоего мужа и детей, а ты... первой отреклась. И я отрекусь спокойно. Двое других в его уме промолчали. Но сердце его наполнилось тихим теплом, словно он оказался между ними — в их объятиях, — и их нежность одела его невидимым, прочным панцирем. Они. Синдэ и человек. Не та — дитя Амана. Арагорн и Арвен, Арвен и Элронд. Артанис. Они должны были понять. Он решительно отодвинул перегородку и поднял кольцо со стола за цепочку. Проходя мимо простенка, в котором висела маска Амариэ, он сдернул её со стены, повертел, раздумчиво, в руках, и отбросил на пол. От удара она разбилась на две неровные части — наискосок. Поднявшись на талан Старшего древа, он прижался к нему руками, щекой, ухом, вслушиваясь. И это было в точности то, что нужно. Все части его новой музыки, заготовленной для нового поединка, подошли друг к другу, как части одного доспеха. Сила и канал для неё, мысли и чувства, прошлое и будущее, и даже боль в руках имела смысл — будущая песня облекала его, словно мантия, сияла на нем, словно королевский венец. Я обручён уже со смертью человеческой, что есть сила загадочная и страшная, и человеческой же судьбой, неизведанной, будто надзвездная тьма... Сам Моргот мелок рядом с ними — так чего же я боюсь? Он прислонился спиной к стволу, проницая мэллорн своими чарами от корней до вершины, снял кольцо с цепочки и бросил её вниз, проводив напоследок глазами. И когда она коснулась травы, решительно надел Кольцо.

***

— Я его отдал, — сказал Фродо, когда Арагорн сел рядом с ним. Должно быть, лицо у него было странное, но Арагорн вернулся первым, и первым обратил на него внимание. — Что? — переспросил Арагорн. — Что ты сделал?! — Отдал. Финроду, — уточнил Фродо. — Сам отдал. Он взял. Странное бесчувствие охватило его, словно вместе с кольцом он передал Финроду большую часть своих эмоций, но Арагорн показался ему — вдруг — очень испуганным. — Не может... того быть, — проговорил он. — Фродо, прошу тебя, давай пойдём к нему. Он шел очень быстро — Фродо с трудом успевал за ним — вначале к дому Финрода, а когда того там не оказалось, — по пути куда-то ещё. Арагорн окликал встреченных эльфов, задавая им вопрос, они быстро отвечали, иногда показывая направление, пока, наконец, выйдя из-за ворот, Арагорн и Фродо не разглядели серебристую фигурку, что удалялась в сторону Керин Амрот. Арагорн так и не сбавлял шага, но они были ещё на полпути, а Финрод уже исчез в ветвях. И с его исчезновением, казалось, всё вокруг, до мельчайшей частицы мира, замолчало, набрав воздуха в грудь, собираясь разразиться криком или песней. Арагорн вздрогнул и остановился. Осознание сбило Фродо с ног — или то была дрожь земли — но он всё же поднял глаза и увидел, как владычица Галадриэль не бежит даже — почти летит — едва касаясь земли — и всё же не успевает, потому что над вершиной мэллорна вскипает неистовое, белое в аквамарин пламя, а эльфийская властительница, судорожно вздохнув и стиснув левую руку правой, опускается на траву, не отрывая глаз от пылающего Древа. Бессчетные эпохи уместились в один-единственный удар сердца. И тогда они — все — увидели, как некто, окутанный раскаленной Силой, будто сияющим облаком, шагнул из пламени и встал на воздух так, как по прежнему стоял бы на талане. Финрод спускался — не шел, а шествовал по невидимой лестнице, неотвратимо и не спеша, как сходит, должно быть, лавина, сияющая белизной и холодом, как медленная и неотвратимая молния. Фродо заметил, как правая рука Владычицы метнулась к левому боку, словно искала там рукоять меча, но с бессильным взмахом упала вдоль тела. Финрод коснулся земли не сразу — трава под его ногами никак не приминалась, и это мгновение тянулось мучительно, бесконечно долго, так, что Фродо давно бы закричал, если бы мог вздохнуть как следует. Король — не получалось думать о нём никак иначе, кроме как о «короле» — был в той же простой одежде, в которой разговаривал с Фродо, и это, отчего-то, было страшнее всего — он не мог бы сказать — почему. Сияющий ореол не гас, но исчезал приглушенно, как светильник, спрятанный под покрывалом, а затем на примявшуюся, наконец, траву с опущенных рук закапала кровь. И не только — с правой ладони сорвалось и осталось на земле несколько сияющих капель, и, приглядевшись, Фродо понял: это было золото — расплавленное и застывшее вновь.

***

А потом Финрод медленно улыбнулся Владычице, словно всплывая, поднимаясь с немыслимой глубины. Словно его губы заново вспоминали, как это: улыбаться. И когда он приоткрыл их, струйка крови потекла из его рта и прочертила дорожку к подбородку. — Нэрвен, — сказал он, и протянул к ней обожженные руки. Она шагнула к нему, пристально вглядываясь в его лицо. Скользящими движениями ощупала грудь, словно спрашивая, не поломаны ли ребра, и быстро, но нежно, стерла кровь с его лица своим длинным рукавом. — Ты, — сказала она, — ты так меня напугал. И обняла его за плечи. — Не бойся, сестра моя, — в глазах Финрода, смотрящих куда-то вдаль и насквозь, светилась та же улыбка, нездешняя, победительно-спокойная, точно вершины далеких гор, — ибо страху ныне пришёл конец.

***

Laituvalme Aran Ingaran Endoreo!.. О, славьте же Верховного короля Средиземья, Финдарато Инголдо, коронующего королей, истребителя мрака, что прекрасен и мудр, справедлив и грозен, — но сердце его исполнено любви ко всему живому.