Mio Nemico

      Все пророчили мне одно из двух: или быструю смерть в подворотне или головокружительную карьеру айтишника. Шутя, конечно же, пророчили. Если же всерьез, то я хотел бы пойти в журналистику, потому что, знаете ли, ну это моя потребность неудержимое желание знать все. Говорят, знание чего-либо углубленно уменьшают тревожность и это вроде мой случай. Ха-ха.       Я не предполагал, что все изменится в долю секунды.       Питер никогда мне особо не нравился. Эээ… мне так хотелось думать, наверное, потому что это было безопасно. Было безопасно предлагать его убить — снова — хей, все вокруг это одобряли. Потому что бля, господи, как можно восхищаться психопатом: на минуточку так, он убил собственную племянницу. Он же только кривовато усмехался на мой сарказм и смотрел внимательно — теперь-то я знаю, что так он смотрел в силу своей природной чуткости, внимательности, стимулированной паранойей, и, разумеется, оборотническому слуху. Мою ложь, он вычислял ее сразу же: Я слышу твое сердце, Стайлз. Оно сбилось с ритма на словах «Я не хочу».       Но было безопасней не замечать его настойчивых предложений, снисходительных взглядов на мой сарказм. Скотт одобрял, Дерек недовольно сопел в присутствии дядюшки, Кора вставала на мою сторону и Малия тоже…да все, в общем-то. Сейчас я думаю о том, как это смотрелось со стороны: мы все, куча щенков, против одного, матерого, всего в шрамах, волка. Ясно ведь, почему он не отгавкивался — не считал нас угрозой, наши мелкие чувства — страсти, я бы даже сказал — не имели особого значения, проходили мимо, как копья для Гулливера в стране лилипутов.       Он стал альфой аккурат в тот момент, когда Дерек начал терять силу: Истинным альфой. И это пугало всех, а в первую очередь Дерека. Разумеется, никто и предположить не мог, что ублюдочный хитрожопый Питер мог упорно идти к своей цели и без волшебных фокусов. Разумеется, я был среди тех, кто не мог предположить. Впрочем, не смотря на безупречные алые глаза — некоторое время мне приходилось прилагать недюжинные усилия, чтобы отвести от них взгляд — и амбициозность, которой он был нам известен ранее, Хейл даже не пытался создать стаю. Я поддевал его по два раза на дню, пытаясь заставить проколоться, но он с легкостью отбивал все мои ядовитые намеки. Конечно, же с легкостью, мы ведь как два гиганта за шахматной доской. Иногда мне казалось, что он появляется на собраниях стаи — чужой теперь для него стаи — исключительно ради меня. Скотт говорил, что им даже и не пахнет в деструктивном лофте Дерека, когда я задерживаюсь допоздна в школе или выбираюсь с отцом за город. Так что да, вполне эгоистично и тщеславно казалось, что он там ради меня. До тех пор, пока не выяснилось, что так оно на самом деле и было.       Мы искали информацию об Истинных, читали легенды и насиловали воспоминания в голове Дитона по сто раз в неделю. Черт побери, я не могу… Мы сами выдумывали Питеру вероятности просто нереально каверзных планов, о которых он — как потом выяснилось — даже и не подумал бы задуматься. Да-да, именно так. Выслушав меня однажды, он засмеялся и сказал, что если я считал психопатом его, то могу смело распевать триумфальные оды и одевать лавровый венок, так как он без малейших угрызений совести уступает это место мне или Скотту. В тот момент мне тоже было смешно, удивительно.       Питер оставался для нас сложнейшей загадкой с самым очевидным ответом, он был ребусом, который мы так рьяно усложняли, неспособные принять слишком простой вариант. Нет, ну ведь правда: разве может он стать Истинным из-за упорного труда, тренировок, хладнокровности разума и чувств? Конечно же, нет. Мы не могли принять тот факт, что он, Питер Хейл, был изъеден совестью, ненавистью и горем — изъеденный и истлевший насквозь, как ни разу не одетая рубашка, годами покоящаяся в старом шкафу. Он не говорил об этом глазами — как Дерек. Не кричал об этом демонстративным поведением — как Кора. И с чего бы то им? Они не могли ничего изменить.       А он мог.       Но не справился.       Их тоска была светлой и сквозной — они светились ею изнутри подобно светлячкам темной ночью. Его тоска была смазанным чернильным пятном на руках, она растекалась всепоглощающей мраком в безупречной водной глади. Разве мудрено, что они стремились согреть собой — компенсировать нерастраченную заботу, незаслуженные потери? Разве мудрено, что он старался оттолкнуть, погрязая в своей несмываемой вине сам, день за днем, спасая других своим ядом и колкостью? Конечно же нет. Нам проще посмотреть сверху и сказать, что все очевидно: он плохой, они хорошие.       Правда в том, что все мы серые: нет плохих или хороших. Есть отпечатки событий, которые нас ломают, коверкают, накладываются один за другим поверх нас самих и меняют все контуры.       Я не сдавался до последнего, пытаясь выяснить, какие же могут быть ритуалы, чтобы сменить синий на столь яркий неоново-красный, хотя абсолютно все источники толковали, что это невозможно, даже Скотт махнул рукой спустя полгода — ну, подумаешь, еще один Истинный. Вреда не приносит и черт с ним.       Никто и предположить не мог, что все изменится в долю секунды. Мой враг — теперь уже персональный — почти снился ночами, так одержимо я цеплялся за то, что он ублюдок. Потому что безопасней было не уважать, не доверять и злиться, вызывая такие же чувства у других, чем признать, что из него альфа куда лучше Дерека и, чего уж тут, гораздо лучше Скотта.       Мы были в лесу, искали непонятное нечто — очередное непонятное нечто — и решили разделиться. Конечно же, это решение не было самым гениальным из тех, что Дерек принял в своей жизни и не было так же самым глупым из того, что делал в жизни я. Было темно и сыро, потому что тем вечером прошел ливень и туман его остатками висел в воздухе. Капли влаги слетали за шиворот с чрезмерно низких веток деревьев, даже не смотря на капюшон, честно говоря в тот момент, я как-то упустил из виду, что тварь может быть поблизости: это ведь обычно Скотт герой дня. Поэтому я не особо следил за траекторией своего передвижения и за тем, на что падал луч от фонарика, даже не предполагая, что это может раздраконить чьи-то зрительные рецепторы.       Зря.       Тварь выглядела жутковато — и да, это говорю я, повидавший непонятной хрени больше чем некоторые видели за всю жизнь — он/а чем-то был похож на волка (если разумеется волки бывают примерно двухметрового роста. В холке), но нос сходился острым пятачком, а лапы с когтями были похожи на…львиные? Впрочем, и грива у этой штуки тоже имелась: спутанная, длинная слипшаяся от грязи, прошлогодней листвы и болотной жижжи (господи, я так надеялся, что это болотная жижжа, а не кровавые ошметки). Помню, я собирался закричать, но голос пропал, потому что глаза твари светились желтым и если бы она была оборотнем, я бы облегченно вздохнул (золотистый — не голубой, в конце-концов можно хотя бы понадеяться выжить), но оно было чем-то другим. Мы несколько секунд сверлили друг друга глазами, а в башке было до обидного пусто. ПУСТО. Ни одной идеи по спасению собственного зада, только два полных, завораживающих, месяца передо мной.       А затем черной молнией передо мной вырос волк.       Скотт никогда прежде не превращался в волка, потому что такая перспектива есть только у рожденных. Волк оттолкнулся передними лапами от земли и как здоровенный медведь стал на задние лапы.       Глаза у волка заливало красным сиянием.       Два зверя кинулись друг на друга, я собрался было делать ноги, как вдруг… потерял точку опоры и поваленной сосной упал в землю носом. Жуткая тварь не упустила шанса воспользоваться этой возможностью. У волка же напротив: шансов практически не было — Питер знал это, он был прекрасным стратегом, но все же бросился наперерез и, перехватив меня за мгновение до вонючей пасти, пронес метра три, прежде чем отбросить. Овраг, в который я скатился, был неглубоким, я приземлился в трясину застоявшейся дождевой воды, мокро было везде в кроссовках, одежде.       А затем я понял, что все изменилось.       Наверху все еще шла битва — слышались рычание, визг и хрипы, и снова рычание и звуки рвущейся плоти. Моя пайта была разодрана на плече и, казалось, оно полностью онемело, скованное болью. Волк отбрасывал меня зубами, как щенка, я с трудом здоровой рукой дотянулся до укуса, чувствуя края разорванной плоти и скользкое под пальцами.       А потом была тьма, чернильная и тягучая, будто жвачка. Первым кого я увидел был Дерек, Питер скорее всего исчез, зная буйный нрав племянника. По правде говоря, я пропускал мимо ушей вопли Хейла-младшего, удрученное сопение Скотта и бархатные пальчики Лидии, осматривающие рану. Наверняка, она должна бы затянуться. Да-да, точно, это ведь укус альфы. Я игнорировал боль и думал о том, что быть человеком было славно: никакой тебе суперответственности, шерсти на теле, и ночных побегушек в лесу. Думал о том, что мне раньше нравился кролик тушёный, а теперь, видимо, было бы уместней ловить его сырым. Я усмехался. До тех пор пока в лофте, в который меня привезла стая спустя часа полтора, Лидия, стянувшая с меня рваную пайту, вдруг не воскликнула: — Боже, Стайлз, это… ужасно, тебе нужно в больницу, это…       Рана, нанесенная оборотнем, даже не пыталась затягиваться.       Именно в тот момент начался мой кошмар — настоящий, не выдуманный — здесь не было приоткрытых дверей, закрыв которые можно было бы все остановить. Не было Питера — всегда знающего, что делать. Не было лекарств, потому что ликантропия не лечится, это необратимо. И будущего тоже не было — через семь с половиной часов я начал кашлять кровавыми сгустками, казалось, я пытаюсь выхаркать собственные легкие. И дрожать от не существующего холода.       Не помню, когда появился Питер, но когда я открыл глаза — все, казалось, светится мягким светом, как будто я смотрю сквозь туманную дымку. Тогда я вспомнил, как мы со Скоттом в детстве коптили в саду стекляшки, чтобы смотреть на затмение: мы насквозь провоняли дымом, но смотрели вверх на солнце, не отводя взгляда от яркого света даже тогда, когда раздраженная слизистая выпускала слезы из глаз.       Я не был дома — потолок не зиял люстрой, вместо этого там были балки. В ребра упирались неровные пружины старой софы в своеобразной гостиной Дерека, а голова горела…пышела жаром, тяжело придавленная к подушке. Боли не было. Питер сидел рядом, держа руку у меня на лбу и едва заметно кривился. Тогда я думал, что от презрения и никак не мог понять, почему же, раз ему так мерзко (мы ведь никогда не были друзьями), он сидит здесь и держит прохладу на моей коже своей ладонью. На деле он кривился, выпивая мою боль, забирая мой жар. Это я узнал потом, но тогда…тогда мне было страшно до чертиков, я так не хотел умирать, а ведь и дураку ясно: раз укус не зажил, я плююсь кровью каждые пятнадцать минут и дышу так, словно внезапно оказался в Сахаре…я не превращаюсь. Идет отторжение. А вывести из организма слюну оборотня невозможно — как яд змеи, к примеру. Так что да, все идет к финалу.       А я ведь так хотел съездить в Нью-Йорк, сходить на Бродвей, выйти в открытое море и посмотреть на звезды из крутейшей обсерватории мира. — Стайлз. Ты меня слышишь?       Я пытался кивнуть головой, но его рука плотно прижимала меня к подушке. Помню, я спросил, как теперь его нужно называть: сукин сын Питер или мой ублюдочный альфа. Он молчал, сосредоточено нахмурившись, затем отвернулся. Наверное, этот страх отразился в моем взгляде — мне казалось, я тону. Мне казалось, что если оглянусь, то вокруг будет вода, Северный Ледовитый, а я не умею плавать. Я дышал так быстро, а воздуха все не хватало, и он прижимал меня за плечи — все так же молча. А я видел воду смыкающуюся над моей головой и через ее призму — солнечный свет. Я тянул руку, до последнего надеясь, что произойдет чудо. Его не произошло и, наверное, мое сердце остановилось на долгие несколько минут.       А потом ладонь наполнилась смыслом — именно так, смыслом. — Стайлз. Дыши.       Питер держал мою ладонь, сжимая до синяков — и темные воды над моим лицом расступались, хоть я больше не видел солнца. Ничего, кроме топорщащихся щепок на балках в потолке. — Ты умираешь. Но я могу тебя спасти. Есть один шанс.       Питер сидел со мной один, больше никого не было — я это чувствовал, даже не напрягаясь. Раньше такого не было. Он произносил эти слова равнодушным тихим бархатом, будто укрывал своим голосом от всех посторонних звуков. — Но взамен пообещай мне верность. Ты признаешь альфой меня.       Я сказал ему, что он уже мой альфа, потому что совершенно не понимал, отчего он так встревожен, я ведь уже труп, только дышу по какому-то дурацкому совпадению.       Разумеется, я упустил из виду, что это Питер — изъеденный насквозь чувством вины, хитрожопый, патологически умный, исключительно изворотливый гад Питер.       Потом я понял: все дело было в том, что отторжение идет из-за того, что человеческая сущность сильнее, а значит ее нужно подавить, чтобы выжить — чистой воды математика. Одного укуса было мало, нужен был еще один, при чем желательно сильного альфы, способного подавить сопротивление и дополнить ДНК первого укуса. Девкалион пришел один. По привычке опираясь на свой штык, шуршание которого напоминало терпение змеи. Я приоткрыл глаза, чуть склонив голову на бок, едва способный удержать взгляд. — Давно не виделись, Хейл. Вижу, грядут перемены.       Я с трудом различал слова меня бросало то в жар, то в холод. — Браво, Дюк, какая ирония: слепец говорит о переменах.— усмехнулся Питер, приглашающе кивнув на стул у стола. — Начинать беседу с оскорбления так невежливо. Особенно, когда собираешься просить о помощи. Девкалион шагнул вперед, на ходу стягивая темные очки и безошибочно глянув в глаза Хейлу, словно бы напоминая, что теперь он зрячий. — Оскорбление, дорогуша? Всего лишь шутка, ты стал такой чувствительный. — Будь я чувствительным, мне пришлось бы оттирать ботинки от твоей крови. После обмена любезностями, они удосужились устроится за столом. Помню, считал пульс — свой и еще два чужих, перекрестно, стараясь уловить и различить каждый, потому что стоило Хейлу отойти, как боль начала возвращаться, поглощая полностью. Мне нужно было за что-то ухватится и я хватался за звуки, видел как они переплетаются в моей голове, вертикально, волнисто, накладываются один на другой — каждый из трех ритмов. — Что я получу взамен, Питер? — Дай подумать…плюс к карме? Возможно, после того как сдохнешь, ты попадешь в рай. Девкалион засмеялся хрипло, лающе — больше похоже на звериные хрипы, чем на человеческий голос: — О, мой юний друг, неужели ты думаешь, что все содеянное мной, можно искупить жизнью одного среднестатистического мальчика? — Ну, — я видел, как Хейл пожимал плечом, протянув по столу какую-то бумажку, — с чего-то же надо начинать, верно? Демон-волк помедлил несколько секунд, затем принялся изучать то, что протянул ему Питер, на протяжении долгих (для меня долгих) минут, после чего заинтересованно хмыкнул: — Верно, Питер. Ты, как и в юности, весьма ловкий дипломат, знаешь ведь? Хейл-старший попытался было спрятать кривую усмешку, и одновременно вздернул бровями: — Что есть — того не отнимешь. Мужчина положил трость на стол возле очков, накрыв ею протянутую Питером бумагу, поднялся на ноги, разминая шею и направляясь ко мне. Едва приблизившись, он склонился и отодвинул с моего лба волосы, чуть нахмурившись: — Ну и что тут у нас? — Умирающая заноза в заднице, — мой голос…мне казалось, что я его потерял, но он звучал. Каждое слово давалось мне с трудом, потому что боль сводила судорогой челюсти, шею и гортань. Мне казалось, они не услышали, но Девкалион улыбался в ответ, чуть фыркнув. — Больно, да?.. Честно говоря, я почти уверен, что он не рассчитывал услышать что-нибудь на это, потому что его глаза блуждали по моему лицу, затем он чуть приподнял его, разглядывая узор на шее, берущий свой исток от гниющей раны. Он приподнял меня, чтобы опереть спиной себе на грудь. Я помню его запах: вкусный, похожий на тающий во рту зефир. Помню, что хотелось пить и каждое движение давалось с ужасными конвульсиями по телу: я видел выпирающие вены на руках и стопах внизу. — Рука. — Ну, дорогуша, здесь мне решать, как я это сделаю. Ты можешь лишь ассистировать. Если, конечно, хочешь его спасти.       Питер сжал зубы — я слушал их скрип, вплетающийся в ровный ритм сердца, и удивлялся, потому что ему не было причин так беспокоиться. Все равно я труп. Мне было так жарко, помню легкие горели, я почти видел синеватый оттенок прозрачного пламени, рвотный позыв принес собой лишь кровавые сгустки, вытекающие сквозь стиснутые губы, пачкающие подбородок, футболку и руки Девкалиона на моей груди.       Я помню смутно все, что было потом: как Питер, откинув сомнения, опирается коленом между моих ног, бережно тянет к себе за талию и упасть я уже не могу, потому что сзади каменным изваянием грудь Девкалиона. Он удерживает меня со спины за бока, пока Хейл стягивает грязную потную и окровавленную футболку — удерживает не просто, мягко ведет чувственными пальцами вверх по ребрам, несколько раз задевает сосок, чуть оттягивает его, зажав между средним и указательным…я бы наверное возмутился, но эта боль не была болью. Потому что я сам превратился в сплошной комок нерва. Оголенного, деморализированого. Я помню, как он со спины — Демон-волк — вдыхает запах моих волос, немытых, наверное, суток двое, засаленных, спутанных. Как чувственно царапается щетина на плече, когда Питер ведет своей ладонью вниз, придерживая за лицо, разглядывая глаза, опускается на гортань, ощупывает ключицу подушечками пальцев, порхает на второй сосок и мягко нажимает, направляя вверх, несколько раз массирует и снова нажимает, пока Дюк с другой стороны в своем ритме занимается первым. Не смотря на боль, я помню, как тянусь скрюченными пальцами, цепляюсь в мягкую ткань на его кофте — так страшно, что даже боль отходит на второй план. Я дышу через раз, смотрю ему в глаза, спрашивая: что ты творишь, что ты задумал, как ты мог, останови это, ты же мой альфа, ты же главный, ты же можешь меня спасти, останови это пожалуйста, останови. Он обнимает меня одной рукой, протискивая ее между линией моих плеч и горячей кожей на груди Девкалиона, а вторую руку запускает в волосы за ухом, заставляя наклонить голову, упереться лбом в его шею. Я вижу свои скрюченные пальцы, вдыхаю аромат тюльпанов и ранней весны — так он пахнет, и понимаю, что снова поднимается кровь к горлу. — Будет больно, Стайлз. Больнее, чем сейчас.— говорит он едва слышно. Громко и не надо, его губы прямо над моим ухом. Я всхлипываю, потому что МАТЬ ТВОЮ НУ КУДА ЖЕ БОЛЬНЕЕ? Мои мышцы настолько ослабели, что я не успеваю зажать губы, просто не в силах, когда из моей груди вырывается густая кровь вместе с кашлем, я пытаюсь дышать, так пытаюсь, но воздуха нет. — Не плачь, заноза в заднице.— насмешливо урчит демон-Волк за спиной, придерживая меня одной рукой за живот, вжимаясь бедрами в ягодицы, потираясь, прижимаясь, поглаживаясь. — Слезы дурно пахнут.       Питер мягко поглаживает меня за ухом только подушечками пальцев, затем чуть поворачивает лицо и почти неслышно добавляет: — Будет больно. Твою боль я заберу себе, бета. А теперь дыши. — Не могу…я не…— слова выходят задушенными, выдавленными, потому что кашель не дает и слова сказать, кровь заполоняет рот, голова начинает кружится.       А затем руки Питера сжимаются сильнее, фиксируя меня на месте и вспышка боли — она похожа на электрический ток и снова тьма.       Кто бы знал, что все может измениться за несколько минут.       Я пришел в себя обнаженный ПОЛНОСТЬЮ, зажатый жаром таких же нагих тел, накрепко вжимаясь в изгиб шеи Питера, чувствуя между ягодиц липкую влагу и лениво поглаживающую широкую ладонь Девкалиона. Меня бил озноб, но боль ушла. Мне казалось, что вокруг мертвая тишина, что я умер именно из-за нереальности происходящего. Гребанный сюр, СЛЫШИТЕ! Я помню, как ошарашенно посмотрел на Питера, приподняв голову — тот лежал с закрытыми глазами, придерживая меня за талию. Он почувствовал, открыл глаза и сверкнул алой радужкой и тогда я понял, что он альфа, мой альфа. Помню как впервые произнес слово Альфа — задумчиво, пробуя на вкус, пытаясь это слово охватить, осмыслить, прочувствовать. Помню, как он ухмыльнулся и перевел взгляд на меня. — Живой, волчонок?

***

      Это было очевидно, что Дерек злится, правда он злился не долго, но качественно: они с Питером сцепились аж на двадцать три минуты, разнесли две стены, проломили стол и едва не снесли опорную бетонную балку. Скотт реагировал спокойней, но тоже в вполне привычной манере: он перестал со мной говорить и, сказать по правде, до сих пор не начал. Девкалион уехал спустя три дня, оставив незакрытым вопрос о том, числюсь я в его стае или нет. Питер особо не изменил своего отношения: никаких тебе «как дела?», «как самочувствие», «что нового» и так далее.       Я в темноте, мое оборотническое зрение и чувства, сообщают, что нахожусь в подвале огромного дома, прикованный к стене — словно в насмешку — в стоячей позиции и жду восхода своей первой луны, вспоминая о том, как быстро могут перемениться любые планы. Как быстро могут пойти по пизде планы и та жизнь, на которую рассчитывал, вдруг исчезает. Появляется новая, в которой не уверен ни на йоту.       Мой альфа невозмутимо изучает стопку бумаг, периодически сверяя их данные с присланными на лэптоп сводками здесь же, на ступеньках подвала. Я вижу его сосредоточенное лицо и он похож на мое персональное, зачаровывающее полнолуние настолько, что я даже сглатываю, пытаясь не моргать.