Прах к праху

Наверное, это было глупо, но первого сентября Невилл сел на Хогвартс-экспресс. Занял пустующее купе в первом вагоне — там, как всегда, почти никого не было. Преподаватели обычно к этому времени уже были в школе, готовились к началу занятий. Редко кто упускал возможность сделать всё необходимое, пока в замке нет детей, а те, кто это делали, хотели, как и Невилл, побыть одни. Он смотрел в окно и улыбался. Он снова едет в Хогвартс в первый раз. Презабавное ощущение. Теперь всё было по-другому. Бояться нечего, и беспокоиться, по большому счёту, не о чем. Он будет работать вторым гербологом, под крылом у профессора Спраут, никаких особых хлопот, даже свои таблицы не нужны, всё есть. Помогать в теплицах, ставить неспешные, растянутые на годы эксперименты, никуда не торопиться, жить жизнью, расписанной на месяцы вперёд. Конечно, дети обязательно внесут свои коррективы, и вносить их будут с завидным постоянством, но по крайней мере чётко поставленные цели и неизменные планы придадут уверенности. Когда поезд остановился в месте назначения, Невилл не спешил. Он подождал, пока дети шумной гурьбой выберутся из вагонов, и только тогда вышел, подхватив чемодан. Вещей у него было немного — несколько смен белья, колдофото жены в рамочке, три пакета семян да любимая чашка. Что ещё нужно волшебнику, если он отправляется не на необитаемый остров? Нужные книги Невилл давно отправил в Хогвартс посылкой, пару мантий Ханна обещала прислать на днях. Остальное можно и в Хогсмиде добыть. Одинокий фестрал стоял неподалёку, переступая с ноги на ногу и пофыркивая. Невилл улыбнулся. Как здорово, что он стоит тут один: значит, первогодки, вечно всем интересующиеся, его не заметили. Счастливые дети растут. Он погладил фестрала и вскочил на него. Зверь раскинул крылья и тяжело взлетел. Невилл рассматривал Хогвартс сверху, и в груди разливалось тёплое чувство. Он снова такой, как раньше, никаких следов сражений, все камни на месте, башни как новенькие, и двигаются вычурные стрелки на огромных часах, кажущихся удивительно хрупкими. Всё закончилось, война не оставила и следа на вечном замке. Так и должно быть, злу следует уходить безвозвратно. Невилл улыбнулся. Надо Гарри сюда позвать, и Рона, и Гермиону, и Джинни, а ещё Эрни, Терри, всех-всех-всех. И Ханну, конечно. Она обязательно должна это увидеть. Фестрал грациозно опустился возле теплиц. У входа в замок сейчас толпа, восторженные дети ломятся внутрь, стараясь одновременно общаться и делиться новостями. Первокурсники ещё не добрались на своих лодках, и это хорошо. Новый преподаватель должен успеть привести себя в порядок до начала распределения. — Здравствуй, мой мальчик, — профессор Спраут с улыбкой обняла его. Конечно, она знала, что нового профессора гербологии надо встречать именно здесь. Где же ещё? — Профессор, я так рад вас видеть, — Невилл обнял её в ответ. Нет, она совсем не постарела. Такая же уютная, домашняя, спокойная. — Я ночью приготовлю всё к завтрашним занятиям, там немного. — Не волнуйся, дорогой, всё пройдёт отлично. Если нужна какая-то помощь, обращайся, не сомневайся ни минуты! — Спасибо, профессор, я обязательно обращусь. К кому же, если не к вам? Для Невилла открыли и привели в порядок один из заброшенных кабинетов и примыкавшую к нему уютную спальню. Кроме того, он собирался обустроить свою собственную теплицу для практических занятий. Впереди был целый учебный год, полный прекрасных и удивительных событий. Первый месяц Невилл узнавал Хогвартс — заново, как будто с другой, преподавательской стороны. Многие вещи оказывались совсем не такими, какими он привык их видеть. И некоторые люди тоже. Мадам Хуч, как выяснилось, была беззаботной хохотушкой, профессор Трелони любила с серьёзным лицом рассказывать похабные анекдоты, а профессор Флитвик лихо обыгрывал всех в подрывного дурака. Провести чудесный вечер за чашечкой чая можно было у профессора Слагхорна, а если хотелось добавить в чай чего-нибудь покрепче, то с этим лучше к госпоже директору и её коллекции домашних наливок, настоек и крепкого бренди. Хогвартс, порой хитро подмигивая, открывал перед Невиллом всё новые двери. Конечно, больше всего времени Невилл проводил с профессором Спраут. Советовался с ней, помогал в теплицах, обсуждал тему своего будущего исследования. Первого из своих будущих исследований. Она была неизменно внимательна к его проблемам и заботлива, беспокоилась о том, чтобы он выспался, не забыл поужинать, не проспал совещание у директора. И вместе с тем её забота не была такой навязчивой, как бабушкина, профессор Спраут никогда не ставила ему на вид его забывчивость и бытовую неустроенность, напротив, говорила, что он молодец и хорошо держится. Невилл и правда хорошо держался. Ведь ему было откровенно хорошо. Исследования, спокойная, размеренная жизнь — разве что Ханну он видел слишком редко, не каждые выходные удавалось выбраться домой. Происшествие, нарушившее на какое-то время эту размеренность, он сначала не воспринял всерьёз. Пропала первокусница, Эмили Талбот из Рейвенкло. В Хогвартсе частенько кто-нибудь куда-нибудь пропадал, дня через два-три находился, уверяя каждого встречного и поперечного, что больше никогда-никогда, вот ни за что... Обычно обещаний хватало на неделю, редко на две. Да что там, Невилл прекрасно помнил Гарри с Роном и Гермионой. Но ни через два, ни через три дня Эмили не нашли. А на пятый день поисков по Хогвартсу прокатилась страшная новость: Эмили Талбот погибла. Утонула в Чёрном озере. Русалки очень неохотно отдали тело, госпожа директор написала родителям... История, конечно, расстроила всех, поэтому вечером, проверив все домашние работы, Невилл отправился в теплицы. Копаясь в земле, он успокаивался, это работало даже на седьмом курсе. В теплице профессор Спраут орудовала тесаком — разрубала на части какое-то бревно... Невилл застыл. Это было не бревно. Это было тело малышки Эмили. Её лицо было разрублено пополам, левая часть упала под ноги профессору Спраут, но та не обращала внимания и рубила дальше. Когда Невилл зашёл, она как раз разделывала грудную клетку. Тоненькие ручки Эмили дёргались от каждого удара топора. — П-профессор? — голос Невилла дрогнул. — Ч-что вы делаете, профессор? — А, это ты, мой мальчик. Вот, скорбным трудом занята. Отправляю прах к праху. Это традиция Хогвартса, дорогой: те, кто умер здесь, остаются с нами навсегда. — Разрубленными на части? — А ты видел в Хогвартсе кладбище? — Но профессор... — Так, я поняла, — она отложила топор. — Нам с тобой нужно поговорить, мой мальчик. Пойдём, присядем, и я тебе всё расскажу. Профессор Спраут отошла помыть руки, а Невилл в ужасе смотрел на то, что осталось от бедной первокурсницы. Весь дрожа, он наклонился и поднял левую часть её лица; положил на разделочный стол и торопливо отступил назад. Отмыв руки от крови, профессор Спраут решительно взяла Невилла за локоть и вывела из теплицы. Крепко заперла её, вдобавок наложила блокирующие чары и потащила своего бывшего ученика в беседку, стоявшую неподалёку. Эта беседка, формой скорее напоминавшая ещё один парник, служила как раз для таких целей: отдохнуть после работы в теплицах, выпить чаю, обсудить результаты исследований. Каждый раз идти к себе было лениво, особенно если хотелось всего лишь сделать небольшой перерыв. Профессор Спраут взмахнула волшебной палочкой, согревая воду в чайнике, призвала их чашки — у Невилла здесь уже имелась своя, с большим плюшевым медвежонком, подарок Ханны. Такие медвежата красовались у него на пижаме в одиннадцать лет. Движения профессора Спраут были такими же, как всегда; такая уютная, домашняя, почти родная... Невилл смотрел на её руки и не мог поверить в то, что совсем недавно увидел. Ему хотелось, чтобы всё это оказалось сном, а реальностью была лишь эта беседка, и горячий чай с лимоном и мятой, и разговоры об исследованиях... Об исследованиях, в которых нет места расчленённым трупам. Профессор Спраут ещё раз взмахнула палочкой, садясь в плетёное кресло, и чашка с чаем грациозно опустилась на столик возле Невилла. — Ты никогда не думал, мой мальчик, — сказала она, беря в руки свою чашку — с цветами аконита, — что Хогвартс, по сути, — очень опасное место? — Думал, конечно. Я ведь учился вместе с Гарри Поттером. — Да, пожалуй, Гарри, бедолаге, особенно доставалось. Но и без него и его... сложных отношений Ты-Знаешь-С-Кем, если вдуматься, в нашей школе хватает опасностей. Тем не менее дети, как правило, не выходят отсюда одноглазыми, хромая и покрытые шрамами с ног до головы. Знаешь, почему? — Нет, — коротко ответил Невилл. Весь этот разговор ему не нравился. Откровенно говоря, он не горел желанием знать, какие оправдания придумывает себе маньяк. Он вообще не горел желанием убедиться, что его любимая преподавательница — маньяк-расчленитель детей. — Хогвартс — своего рода огромный артефакт, — продолжала тем временем профессор Спраут. — Он, вообще говоря, таким и был задуман, ничего необычного в этом нет. Задача этого артефакта — охранять находящихся в нём, однако не лишая их возможности попасть в передрягу. Понимаешь, Невилл, юные волшебники должны учиться. Это плохо получается, если все риски, с которыми они сталкиваются, — мнимые. Вспомни: для того, чтобы выучить довольно простое заклинание, Рональду Уизли понадобился настоящий тролль. А что пережил ты, чтобы овладеть наконец Экспеллиармусом? Если бы вы оба были здесь в безопасности, у вас могло бы и вовсе ничего не выйти. В общем, это очень сложный баланс сил: по возможности защитить студентов и в то же время дать им возможность подвергнуть себя опасности. — А сражение за Хогвартс? — вырвалось у Невилла. Он не мог не спросить: перед его глазами снова, в сотый или тысячный раз, встали ряды тел, уложенных в Большом Зале. — Столько людей погибло, почему они не получили защиту? — Это была внешняя угроза, мой мальчик. Хогвартс защищает тех, кто связан с ним, от себя самого: от падения с движущихся лестниц, от проклятий, застрявших в стенах, от остатков тренировочных заклинаний, мечущихся по гостиным... Студентам же не просто так запрещают колдовать на каникулах. — Да, я знаю, стены Хогвартса гасят неумелую магию и всё такое. — Именно. Многие думают, что на замок наложены сотни защитных чар, но это не так. Ни одно заклинание не может продержаться неискажённым столько времени, сколько стоит Хогвартс, а уж если заклинаний много... Даже самая толковая защитная сеть через триста лет превратилась бы в непредсказуемую последовательность дикой магии. Хогвартс продуцирует эту защиту сам, напитываясь нашим волшебством, нашими силами. Напитываясь нами. Хогвартс становится частью магического мира, когда магический мир становится частью Хогвартса. Те, кто умирает на территории школы, остаются здесь навсегда. Их тела превращаются в почву, их магия насыщает землю, и вся школа получает особую силу. — Но почему не кладбище? Зачем рубить на части? Профессор Спраут раздражённо дёрнула плечом. — Дослушай! Ты ведь даже не пытаешься понять. Для того волшебства, о котором я говорю, неважно, сгниёт тело в Запретном лесу, у себя в спальне или в моей теплице. Главное — оно должно остаться здесь, здесь же превратиться в прах. Магия должна уйти в камни или землю Хогвартса. Конечно, если родственники настаивают, мы отдаём тела, но они редко настаивают. Обычно удаётся уговорить их. Но кладбище на территории школы — не лучшее решение. Когда-то тела хоронили в Запретном лесу. Говорят, и Основатели там лежат, на какой-то поляне. Только это ведь ужасно расточительно, Невилл! Мы закупаем дорогие удобрения для волшебных растений, бьёмся над тем, чтобы самые прихотливые из них цвели и плодоносили, тогда как не существует лучшего удобрения для магических трав и цветов, чем тело волшебника! Если зарыть его под грядкой с мандрагорами, сила этих мандрагор возрастает процентов на двадцать! И это происходит не только с мандрагорами, поверь мне. — То есть вы хотите сказать, те дьявольские силки... — Силой побегов которых ты так восхищался? Да, конечно же. Невилл почувствовал, что у него пересохло в горле, и отпил из чашки. Чай горчил мятой. — Как умерла Эмили Талбот? Профессор Спраут посмотрела на него с удивлением. — Утонула, ты же сам прекрасно знаешь. Свалилась в Чёрное озеро и не смогла выбраться... Погоди, ты что же, думаешь, я её... убила? Невилл, мальчик мой, да ты что?! Убийство — самое страшное преступление на земле, оно разрывает душу на части, тот, кто не почитает жизнь человека превыше всего, губит прежде всего себя. Я никогда бы не совершила ничего подобного! Но понимаешь, Невилл, она уже умерла. Иногда всей силы Хогвартса не хватает, чтобы защитить человека, и тогда он гибнет. Волшебников так немного, и не использовать подвернувшуюся возможность — глупо, а иногда даже преступно. Да ты подумай сам: тела этой малышки хватит грядок на пять магических трав. Все они станут обладать более сильными свойствами, а значит, из них можно будет приготовить больше зелий, в том числе целебных. Одна умершая по собственной глупости Эмили Талбот сможет спасти жизни десятку, а то и больше волшебников! Неужели, по-твоему, от такого шанса надо отказываться? — Это чудовищно, — честно признался Невилл. Профессор Спраут вздохнула. — Я знала, что сразу ты не поймёшь. Я не стану настаивать, ты должен сам обдумать всё это. Но я прошу тебя: поразмысли. Реши сам, как относиться к этому, хорошо? И когда будешь готов, мы поговорим снова. — Хорошо, — Невилл с облегчением поднялся из кресла. Этот разговор наконец можно было закончить. Ночью наверняка станут сниться кошмары. — Скажите, профессор, а эти дьявольские силки... Кто там лежит? Профессор Спраут тяжело вздохнула и отвела глаза. — Там Лаванда, Невилл. Лаванда Браун. Не говоря больше ни слова, Невилл вышел из беседки. Весь остаток дня прошёл как во сне. Невиллу постоянно чудилось, что его зовёт кто-то из погибших друзей. Он вспоминал их, всех по очереди, их смех, улыбки... Они все так любили жизнь, и Хогвартс, и волшебство. А потом их расчленяли в теплицах, рубили топором застывшие на лицах улыбки. Говоря о любви к Хогвартсу, они не думали, что её придётся проявлять вот так, отдавая собственные тела, чтобы их закапывали под грядками. И другие студенты копались в земле, погружали пальцы в то, что когда-то было людьми, не понимая, что брезгливо отряхивают с рук чужой прах. Невилл мотнул головой. Глупый пафос какой-то. Дело же не в том, не в прахе, не в телах. Дело в том, что... ну... Слов не находилось. Просто стояла перед глазами профессор Спраут в переднике, заляпанном землёй, соком листьев и запекшейся кровью, и рубила тела. Ремуса и Тонкс, Лаванду и Колина Криви... Интересно, нашли ли тело Снейпа, и если да, то где оно закопано? А Дамблдор? Лежит ли он ещё в своей гробнице или давно стал удобрением, расчленённый и растащенный по разным теплицам? Он ведь был великим волшебником, наверное, из его тела растения могут насосать много магических соков. Хотя эта теория, конечно, ерунда какая-то. Магия — не алкалоид, она не накапливается в телах! Ночью Невиллу так и не удалось заснуть. Раньше бы он пошёл в теплицы, но теперь... Неожиданная мысль заставила его резко сесть в постели. Потом он нашарил в темноте тапки, набросил мантию прямо поверх пижамы и пошёл в теплицы. Кое-где растения действительно были на загляденье: высокие, крепкие стебли, большие сочные листья, много цветов, крупные плоды. Невилл погладил зубастую герань, ловко отдёрнув руку, когда та попыталась цапнуть его за палец. Кто из его друзей лежит здесь? А вот этот забубенник колючий, вымахавший почти с самого Невилла — кто под ним? Невилл нежно провёл пальцами по широкому листу чароплодника. Кто из вас здесь, дорогие? Кто со мной? — Девочка моя, — вдруг услышал он тихий голос профессора Спраут, — девочка моя милая, как же это так, тля напала! Сейчас я тебя от неё избавлю, родная моя. Ты не переживай, ишь как листочки дрожат. Я тебя не дам в обиду. И сыночка твоего никто в обиду не даст, да он и сам за себя постоять может. Хороший парень растёт, ершистый, я у них дома бываю иногда. Невилл медленно повернулся. В дальнем углу теплицы профессор Спраут, не поднимая головы, возилась с листьями маленького деревца ореховника мглистого. — Профессор! — негромко окликнул он. Она разогнулась, упёрлась руками в поясницу. — А, это ты, мой мальчик. Иди сюда, помоги тлю извести, одолела бедное дерево. — Это... это Тонкс, да? Профессор Спраут странно посмотрела на него. — Да. Я понимаю, это глупо, но иногда не могу перестать думать о них как о живых. — Глупо? — переспросил Невилл. — Конечно. Это всего лишь тела, они мертвы, тех, кого мы любили, там нет. Это уже просто куски мяса и костей, обтянутые кожей, строго говоря, органическая масса, удобрение для цветов и ингредиент для зельеварения. Я любила людей, а не куски мяса. Но всё равно, знаешь, так немного легче жить на свете. Вроде как пусть их и нет, но они немного есть. Глупо. Иногда стоит делать глупости. — А с чего вы взяли вообще, что магия накапливается в телах, что её можно... — Не накапливается там ничего. Магия просто есть, она не алкалоид, чтобы накапливаться, Невилл, ты же должен понимать. — Вот именно! Я читал, что магия — в душе... — Погоди. Не повторяй чужие глупости. Движения души нельзя передать куску дерева. Волшебная палочка не может выразить твою любовь, грусть, обиду. Палочке передаётся нечто, какой-то импульс, своего рода нервное возбуждение, резонирующее с ней. А значит, в теле волшебника есть нечто, что этот импульс генерирует. Жаль, у нас нет оборудования, способного разобраться, что именно, а использовать маггловское не получится, магия не даёт ему работать. Что опять же подтверждает мою теорию: речь идёт о своеобразном поле, вырабатываемом нашими телами. И волшебные существа умеют его накапливать. Кстати, вот тебе ещё одно доказательство того, что душа тут ни при чём: у животных и растений её вроде как нет, а магические свойства у них появляются, откуда бы? «А ещё Волдеморт, — подумал вдруг Невилл. — У него той души почти не оставалось, что-то он более слабым волшебником от этого не стал» — Я в своё время проверяла, — продолжала профессор Спраут, — закапывала под одними грядками тела магглов, под другими — волшебников... — Тела магглов-то вы где брали?! — Ай, мой мальчик, шла война, людей убивали пачками, что одних, что других. Нет ничего проще: магглорожденного волшебника под одну грядку, его отца — под другую. Ты же знаешь, Пожиратели целые семьи вырезали. — А вы радовались, что материал для эксперимента подвезли? — Не кипятись. Я не радовалась. Когда умирают люди, неважно, магглы или волшебники, это очень плохо. Но если они уже мертвы, почему бы не использовать их тела для науки, им ведь они больше не нужны. Так вот: тела магглов служили хорошим удобрением, однако магические свойства растений не возрастали. А тела волшебников неизменно их усиливали. Я уже много лет провожу эксперименты. Помнишь василиска? Если бы те мандрагоры были обычными, возможно, мы бы не расколдовали бедолаг, на которых он посмотрел. Да много примеров можно вспомнить. Невилл, милый, прах к праху. Мёртвые умерли, их тела — просто оболочка, ингредиент, пойми. И поверь, я отдала бы многое, очень многое, чтобы они остались живы. Но они умерли. Смирись и живи дальше. А их тела — ценный материал, выбрасывать который преступно, подумай об этом. Материал... Невиллу было трудно представить материалом, например, Снейпа, но этот тип и мёртвый мог сделать ингредиент из кого угодно. Только оказавшись у себя в спальне, Невилл понял, что даже не попрощался с профессором Спраут, просто встал и пошёл к себе. Наверное, завтра надо извиниться. А пока он должен поспать, иначе на занятиях будет выглядеть разбуженной совой. Невилл накапал в стакан с водой зелья короткого сна, выпил залпом. Мелькнула мысль: это зелье ведь сделано здесь, значит, тоже из тех растений, которые... Невилл мотнул головой. Сон уже овладевал им, надо побыстрей раздеваться и ложиться. Дурак, надо было добавить зелья сна без сновидений, они сочетаются. Смотреть кошмары теперь. Во сне Невилл разрубал на части Парвати Патил. С хрустом разламывал рёбра, потом, отложив топор, осторожно вырезал острым ножом селезёнку и печень. Это ведь ценные ингредиенты, особенно если речь идёт о магическом существе. Ведьма — несомненно, магическое существо. Подумав, Невилл ещё осторожно срезал с покойницы ногти и немного волос. Мало ли для каких чар понадобятся. Чего добру пропадать? Кровь капала из разверстой брюшной полости на стол, а оттуда — на пол. Это раздражало: перед ним ведь труп, кровь должна давно свернуться, почему она неправильно себя ведёт? Стоп. Неправильно. Ценный ингредиент ведёт себя неправильно, надо его собрать и исследовать. В конце концов, Невилл учёный, он не имеет права игнорировать такие вещи! У Парвати почему-то не было кожи на правой половине черепа, Невилл не помнил, чтобы снимал её. Парвати смотрела на него пустой глазницей, ухмылялась правой, обнажённой частью челюсти. Собрав кровь, Невилл снова взялся за топор... И проснулся. Несмотря на сны, он выспался — зелье действовало безотказно. Не потому ли, что профессор Спраут закапывала в своих теплицах трупы? Невилл не хотел думать об этом, но не думать тоже не мог. Если бы не этот эксперимент, Гермиону, Колина и других могли бы не спасти. Если профессор Спраут права, то действительно не имеет значения, где именно сгниют тела, если они могут спасти жизни других, вылечить от болезней, поддержать в трудный час... Вот если бы Невиллу сказали, что его тело разрубят на части, закопают на грядках, и это спасёт кого-то, разве он отказался бы? Нет, конечно! Ему ведь это не причинит никаких страданий, а другим польза. Разве отказались бы Гарри, Рон, Гермиона? Да ни за что! Почему же так страшно, почему кажется, будто профессор Спраут совершает преступление? Дети смеялись, обсуждая какую-то шалость. Невилл строго призвал их к порядку и начал урок. Об Эмили Талбот, конечно, время от времени вспоминали, и тогда то с одного, то с другого лица сползала улыбка, и замолкали разговоры. Но всё же это дети, они не могут долго горевать. Горевать. Наверное, в этом дело. Мы горюем о своих друзьях, мы делаем память о них священной. Не поднимается рука выбросить листок, на котором давно умерший друг нацарапал нам записку — при его жизни мы выкидывали их, не задумываясь. В памятные дни мы надеваем тот самый галстук или ту самую шляпку, которую этот друг когда-то походя похвалил, а мы нечаянно запомнили похвалу. Мы приходим помянуть его и поговорить с ним на его могилу, где его, по сути, никогда и не было, а вовсе не туда, где мы вместе сидели сотни раз. Удивительная привязанность человека к предметам, к вещам. Человек — это его тело. Не улыбка, не голос, не поступки — тело, к тому же давно сгнившее. Какая глупость. Мы сами привязываемся к куску плоти, уверяем себя, что наш друг там, где когда-то лежал этот кусок, и ревностно охраняем его о посягательств. А друг сам с радостью бы отдал эту ненужную ему вещь на благо людям. И кто после этого преступник: профессор Спраут, которая смогла осознать, что человек и его тело не тождественны, или мы, приравнивающие друга к мясу и костям? Как только закончились занятия — сегодня в его расписании стояли первокурсники Гриффиндора и Рейвенкло и второкурсники Рейвенкло и Слизерина, Хаффлпафф неизменно обучался у декана, — Невилл поспешил в теплицы. Он ходил и рассматривал то, что там росло, трогал упругие листья, гладил круглобокие плоды. Подумать только, сколько прекрасного можно получить, если называть вещи своими именами: друга — человеком, а плоть — ингредиентом! Разве это не победа над злом — даже умерев, стать средством для борьбы с ним? Невилл с восторгом смотрел на дьявольские силки. Такие не росли нигде, экземпляр профессора Спраут был самым большим не просто в Британии или Европе — самым большим в мире. Сколько же магии было в тебе, Лаванда Браун, что твоё тело поделилось ею так щедро? Или дело в том, что волшебники ложились в эту землю не раз, и наконец эффект превзошёл все ожидания? Тихо щёлкнула дверь, отворяясь. Невилл узнал шаги и спросил, не оборачиваясь: — Профессор, а когда я умру, меня тоже закопают здесь? — Не знаю, мой мальчик, — отозвалась она. — Меня ведь тогда уже не будет на свете. Если ты воспитаешь преемников, то — да, закопают. — Помолчав, она добавила: — Я бы хотела, чтобы моё тело удобряло багульник и вербену. Это блажь, просто я их очень люблю. — Я запомню, профессор, — кивнул Невилл. — Я запишу. Не стоит полагаться на память, она частенько подводит. Тем более, — профессор Спраут усмехнулась, — я собираюсь прожить ещё долго. За эти годы ты точно забудешь. Поможешь мне с кашей проповедника? Там сорняки растут странные какие-то, надо разобрать, может, их не выпалывать, а на отдельную грядку пересадить надо. С подкормленными волшебством растениями случается. — Подкормленными волшебством? Там тоже кто-то лежит? — Да, Салли-Энн. Ты помнишь Салли-Энн, мой мальчик? — Помню, конечно, она училась с нами на первом курсе. Отравилась зельем, я правильно помню? — Да. Бедняжка хотела стать красивой и попросила профессора Снейпа, чтобы он дал ей зелье, улучшающее кожу. Он ответил сущую правду: что, во-первых, в её возрасте его пить нельзя, а во-вторых, такое зелье варится индивидуально. Там используются кровь и слюна человека, на которого зелье должно подействовать. Он сказал, что если через год-полтора ей всё же понадобится очищать кожу таким образом, она сможет сварить это средство сама... Но Салли-Энн не пожелала ждать. Это была ужасная смерть, мой мальчик. Её кожа буквально сгорела, яд проник в кровь и убил её часа за полтора. Если бы она, как Гермиона Грейнджер, варила зелье в замке, нам бы стало известно обо всём вовремя, рассказали бы портреты или призраки. Но кое в чём Салли-Энн была умной девочкой: она поняла, что говорящие портреты наверняка доложат преподавателям, чем она занимается, и ушла варить зелье к озеру. Варится-то оно недолго, дольше собираются ингредиенты... Когда мы нашли бедняжку, было уже поздно. Профессор Снейп тогда бушевал, потребовал перетряхнуть всю библиотеку и убрать в Запретную Секцию книги, где есть рецепты чего-нибудь столь же опасного. Жуткая история. Профессор Спраут достала платок и шумно высморкалась. Невилл с детства знал: она так прячет слёзы. — Нет ничего страшнее, — сказала она, когда немного успокоилась, — чем смерть детей. Особенно когда её можно было предотвратить, а мы не смогли. Невилл кивнул и положил руку ей на спину. — Пойдёмте к каше проповедника, профессор. Посмотрим, что там выросло. А вдруг Салли-Энн подарила миру новое магическое растение? Профессор Спраут судорожно вздохнула, благодарно посмотрела на него и кивнула. — Да, мой мальчик. Идём. Дверь щёлкнула, закрываясь за их спинами. От резкого движения воздуха зашевелились, зашуршали листья, будто переговариваясь друг с другом. Со склонившегося над землёй побега зубастой герани упала капля росы.