В четвёртый раз

Подвешенным на цепях над бездной, проткнутым крюками, с распоротым животом и вываливающимися наружу внутренностями — прощальным подарком загрызшей его адской гончей, — именно таким Дин впервые познакомился с Аластаром. И, безусловно, был этому совершенно не рад. — Так-так, кто тут у нас? Здравствуй, Дин, — его глубокий раскатистый голос едва не звенел от предвкушения, а Дину не надо было даже смотреть на Аластара, чтобы понять, что он улыбается. Широко и зловеще. Многообещающе. — Меня назначили твоим палачом. Это такая честь для меня. — Да пошел ты к чёрту, — огрызнулся Дин, дернувшись в оковах и едва не взвыв от боли, прошившей плечо — волокна надорвались сильнее, присохшая к крюку кожа отошла и свежая кровь заструилась по заскорузлому металлу. — Всенепременно, только сначала закончу с тобой. Аластар подошёл ближе, и только сейчас Дин осознал, что больше не болтается в нигде, а вполне себе видит потолок и стены, а если сильно постарается, то увидит и пол. В подтверждение его догадки сорвавшаяся капля крови с характерным шлепком упала на что-то шелестящее. Целлофан? Дин понятия не имел, так ли это, но ему приятнее было думать, что это всё-таки что-то привычное и понятное, что-то, что могло бы напомнить ему о земной жизни. Первый же удар хлыстом вывел Дина из состояния глубокой задумчивости. Боль, острая и пронзительная, обожгла, растекаясь по месту удара. Хлыст отскочил с чавкающим щелчком, оставленный рубец немедленно начал заполняться густой кровью. Дину сделалось дурно, но он попытался сжать зубы и перетерпеть. Второй удар пришёлся ровно в то же место, что и первый, и Дин, как ни кусал губы и ни давился, не сдержал вскрик. А закричав раз, уже не мог больше замолчать. Когда Аластар закончил, Дин больше походил на выжатую губку, нежели на человека. Обескровленный, с сорванным голосом, с отсутствующим взглядом и дрожащими губами, он был бы счастлив умереть, но, увы. Такой роскоши ему больше не предоставят. — Хорошо развлеклись, верно? — Аластар скалился довольно и практически ласково. — Тебе ведь понравилось? Знаю, что понравилось... — и, игнорируя протестующее мычание Дина, продолжил: — Но я вот что хотел предложить — ты можешь избежать пыток, если сам станешь палачом. Как тебе такой расклад? Дин тяжело мотнул головой, давая понять, что он не согласен. — Ладно, — покорно согласился Аластар, отступая. — Тогда увидимся завтра.

***

— Здравствуй, Дин, — Аластар не изменял своим привычкам, приветствуя пленника каждый день, но именно в этот раз он был настроен особенно благодушно, а голос его звучал преувеличенно бодро, и это могло значить только одно — пытать он будет с особым удовольствием. — Что случилось? Тебя завалили младенцами, принесёнными в жертву? Ты так сияешь, не боишься, что харя треснет? — Дин прожигал своего палача взглядом, но тот лишь снисходительно покачал головой. — Всё остришь? Не усердствуй, Дин. У нас ведь сегодня юбилей. Десять лет мы уже вместе. Ты рад? — Пошёл ты! Аластар рассмеялся, выбирая из своего арсенала что-нибудь необычное для такого особенного дня. Он остановился на кислоте. Для разогрева. — Дин-Дин-Дин, — Аластар прищёлкнул языком, укоризненно покачав головой, и подошёл к распятию. Это была целиком и полностью его идея — приколотить Дина к кресту, словно он, как Иисус, обречён страдать за чужие грехи вечность. Аластар сам вбивал гвозди в ладони и ступни Дина, сам сломал ему ноги двумя ударами тяжелого молота и надел на понурую голову терновый венец. Аластар считал, что вышло красиво, Дин сверлил его ненавидящим взглядом и совсем не по-божески обкладывал матами. Такую тягу к сопротивлению Аластар находил забавной. Выводя на голой груди Дина кислотой надпись «С юбилеем!», Аластар безмятежно улыбался. Дин терпел, исподволь наблюдая, как кожа с шипением пузырится и отслаивается, ошмётками свисая, а то и вовсе срываясь и падая на пол. Ожоги горели, и боль постепенно стремилась к разряду невыносимой, но Дин сжимал зубы до скрипа, жмурился и молчал. — А вот мне интересно, ради чего ты стараешься? Думаешь, братик придёт и спасёт тебя, как ты его спас? — Аластар мерзко ухмыльнулся, а потом схватил Дина за подбородок, вздёргивая его голову и вынуждая открыть глаза. — Знаешь, он там, наверху, хорошо проводит время. Счастлив, что наконец избавился от тебя, что ты сгинул в Аду со своими правилами и нравоучениями. Сэм счастлив без тебя, Дин. И даже не пытается спасти тебя. — Демоны лгут, — процедил Дин, хмурясь и с вызовом глядя на Аластара. — В глубине души ты знаешь, что я говорю правду, — Аластар пожал плечами и принялся заново втирать кислоту в уже подсохшие ожоги. Дин глухо заскулил. — Кроме того, твой папочка жарится в адском фритюре совершенно напрасно. Ты подвёл его, Дин. И его, и Сэма, и весь мир. Ты ужасный человек. Ужасный и не заслуживающий прощения, но… — Пошёл ты! — рявкнул Дин, поднимая на Аластара поблёскивающие и влажные от слёз глаза. Аластар надавил на самое больное. Он знал, что физические пытки Дин может терпеть довольно долго, а вот моральные — отнюдь. И пользовался он этим знанием со всей присущей ему изощрённостью. — Какой ты жалкий. Смотреть не могу на то, как ты сопли распускаешь. — Так не смотри! — Дин злобно оскалился, рванувшись вперёд, словно надеясь, что сможет достать обидчика. Да не просто достать, а ещё и всыпать как следует. — Твоя правда. Если не на что будет смотреть, не придётся испытывать отвращение. Аластар взял со стола ёмкость с кислотой, подошёл к Дину и, удерживая его за шею, чтобы он не смог опустить голову, стал по капле заливать едкую жидкость в глаза. На этот раз Дин заорал во всё горло, трепыхаясь и дёргаясь, но будучи не в силах отстраниться или избежать происходящего. После того как Аластар оставил на месте глаз две зиющие кровоточащие дыры, он и не подумал оставить Дина в покое. Но энтузиазма в нём поубавилоось, словно внезапно стало скучно. А может, так и было, и его интересовало только, сколько Дин вытерпит, не закричав. Когда от Дина осталось почти одно только мокрое место, Аластар наконец смог договорить: — Ты жалкий и не заслуживающий прощения человек, но я готов проявить милосердие и благородство, избавив тебя от страданий. Если только, конечно, ты согласишься стать палачом. Что скажешь? Дин открыл рот, чтобы высказать всё, что он думает об Аластаре, но из горла вырвался только глухой булькающий звук, а из уголка губ потекла кровь. — Это значит «нет», если я правильно пониманию. Ну что ж, тогда увидимся завтра.

***

В следующий их «юбилей» Аластар принёс Дину тысячу чёрных роз. — Мы уже двадцать лет вместе, — заметил он, раскладывая цветы на столике, — не каждая семейная пара может похвастаться, что провела бок о бок со своей «половинкой» двадцать лет и не потеряла ни капли интереса. Но ты же не потерял, правда? Я вот не потерял… Аластар улыбнулся омерзительно и гадко, Дин передернул плечами. В этот раз он уже не был распят на кресте, он сидел на холодном каменном полу, а руки его были прикованы к кольцу в стене. Шевелить ими было практически невозможно, но трепыхаться — вполне себе. На ноги нацепили колодки, одним концом вмурованные в пол, так что ступни находились в состоянии полной незащищенности, и это беспокоило Дина особенно сильно. — Ты сегодня необычайно хорош, — прокомментировал Аластор, беря одну розу и опускаясь на колени рядом с Дином. — Скажешь мне «да», детка? — Нахуй катись, — привычно отмахнулся Дин, зная, что эти препирательства снова ни к чему не приведут. Аластар будет настаивать, сам он — отказываться, а в итоге всё повторится снова следующим днём. — Ладно-ладно, я понял, ты сегодня не в настроении, — Аластар хохотнул, а потом провёл бархатистым бутоном по щеке Дина, тот скривился, и в ответ получил удар наотмашь. Все той же розой. Шипы воткнулись в щёку и, проехавшись по ней, оставили рваные раны, стремительно наполняющиеся кровью. Аластар изобразил удивление, подцепил густую увесистую каплю на палец, поднёс к губам и слизнул с видом, будто попробовал величайший деликатес. — Маньяк, — фыркнул Дин, за двадцать лет уже действительно притерпевшийся к выходкам Аластара и смирившийся с его бессмысленными прелюдиями. — А то ты только сейчас заметил? — он усмехнулся в ответ, взял розу и припечатал к груди, так что шипы впились в кожу и вошли в неё по самый стебель. — Зато какая красота, ты только посмотри. Следующие несколько часов Аластар занимался тем, что вгонял в Дина шипы тысячи роз. К концу этого странного действа Дин был весь покрыт ими, а больше всего пострадали ступни, которые Аластар сначала щедро изрезал, а потом истыкал. Дин дёргался с таким остервенением, что стёр запястья и лодыжки едва ли не до кости. В итоге кровью было покрыто всё, но Аластару этого показалось мало, и он, взялся вынимать шипы из тела Дина. Медленно, по одному, причиняя ещё больше боли. Шипы каким-то чудесным — хотя что чудесного может быть в Аду? — образом прорастали под кожей, поэтому Аластар выдирал их вместе с мясом. А еще они наверняка были ядовитыми, потому что тело горело, ноги сводило судорогой, изо рта толчками выходила желчь вперемешку с кровью, а перед глазами всё множилось и кружилось. Дин уже даже орать не мог. Так ему казалось, но лишь до тех пор, пока Аластар не брался за следующий шип. Они растянули эту агонию на несколько часов, а Дину казалось, что по меньшей мере прошла неделя, прежде чем Аластар оставил его. — Ах да, кстати, — на выходе он обернулся, но Дин мог только чувствовать обжигающий взгляд на своем лице, точнее, на том, что от него осталось, — ты всё ещё можешь остановить это. Если согласишься стать палачом. Так как? Дин с небывалым усилием воли заставил себя поднять голову и оскалиться на Аластара. — Ну нет так нет. До завтра, Дин. Дверь — здесь разве была дверь? — за Аластаром захлопнулась с оглушительным лязгом.

***

Дин сидел за столом приодетый по-праздничному. Он выглядел так, будто собрался идти на семейное торжество или свидание. И только одно-единственное обстоятельство портило впечатление — штыри, то и дело возникающие из спинки и сидушки и протыкающие Дина насквозь, но при этом не портя костюм. Как только они исчезали, прорехи в одежде исчезали тоже, и только алые и багровые разводы на рубашке давали понять, что раны никуда не девались. — Что тебе нужно? — спросил Дин ровно и устало. За тридцать лет каких только пыток он не перенёс, и то, что происходило с ним сейчас, он воспринимал с внушительной долей безразличия. — Я принёс тебе контракт. Чтобы ты подписал, — Аластар, сидящий за столом напротив, словно они не в Аду были, а в конференц-зале преуспевающей фирмы, протянул Дину толстую папку. — Тебе стоило бы ознакомиться с содержимым. — Ты и так знаешь мой ответ, — выдавил из себя Дин, как только штырь вышел из его грудины и снова скрылся в спинке. — Да, но, думаю, тебе всё-таки нужно посмотреть, — с нажимом повторил Аластар. Взмахнув рукой, он заставил папку открыться на произвольной странице, и глазам Дина предстала удивительная в своей невыносимости картина. Разворот был испещрён изображениями, на которых Сэм убивает невинных одним щелчком; на которых его самого невозможно убить; на которых он присягает на верность Люциферу и говорит ему «да», судя по торжествующему взгляду последнего. — Что это? — с содроганием спросил Дин, отрывая взгляд от снимков и глядя на Аластара по-настоящему испуганно. — То, что случится очень скоро, потому что ты, Дин, всех подвёл. Из-за тебя умрут невинные люди. Из-за тебя умрут те, кто тебе дорог. Джо, Элен, Бобби, Лиза... Бен. Дин яростно рванулся вперед, чтобы достать Аластара через стол, но его невидимые путы сильнее врезались в руки, ноги и шею, пригвоздив к стулу, из которого немедленно выскочили штыри, на этот раз затупленные с краев. Они не просто пронзали, они пробивали. И вовсе не одним резким толчком, а несколькими неспешными и мощными. Дин взвыл. Не то от боли, не то от безысходности. — Да-да, они все умрут. По твоей вине, Дин. Потому, что ты всех подвёл, ты не справился, оплошал, сглупил. И это не Сэм предал тебя, а ты его. В тот момент, когда продал душу. Ты предал всех, когда подумал о себе и своем благосостоянии, наплевав на то, как будут чувствовать себя другие. — Заткнись! — выкрикнул Дин, выворачивая запястья в попытке высвободиться, но в итоге только страдая сильнее от распирающей, раздирающей боли и ненависти. Ненависти к самому себе. — Я уже тридцать лет предлагаю тебе помощь, но ты напыщенный, самовлюбленный сноб, который даже в полной заднице готов думать только о себе. Я предлагаю всего этого избежать. Знаешь, Дин, есть такое слово — равновесие. Баланс. И ты перечеркнул бы всё грядущее зло, если бы только согласился с моими условиями, ты спас бы и своего брата, и многих других, но… Ты так туп и жалок, что я больше не вижу смысла разговаривать с тобой. Аластар поднялся, не обращая внимания на то, как смотрит на него Дин. Умоляюще и с нарастающим отчаянием. — Демоны лгут, — проговорил он, хотя давно уже перестал верить в это. — Зачем? — Что зачем? — Аластар остановился, но не обернулся. — Зачем мне помогать тебе? Да, в общем, незачем. Но так уж вышло, что ты один можешь остановить возвращение Люцифера. А всего-то и надо, что запятнать твою жалкую душонку чернотой. Дин, подумай, одна душа в обмен на семь миллиардов, среди которых есть пять-десять человек, которые тебе небезразличны. — Почему ты не хочешь, чтобы Люцифер вернулся? — Потому что меня и сейчас всё устраивает. Я люблю Ад таким, какой он есть. Люблю пытать и ненавижу подниматься наверх, но Люцифер заставит. Ещё и велит возглавить одну из армий. А я не хочу. Мне б кнутом помахать да иглы вогнать под ногти, — Аластар обернулся и теперь смотрел на Дина пристально, выжидающе. Он уже понял, что тот попался, осталось лишь подгадать подходящий момент для финальной атаки. — Но ты, конечно, не согласишься. Он с притворным разочарованием покачал головой, вернулся к столу, забрал папку и двинулся прочь, решив больше никак не мучить Дина, точнее, оставить ему возможность насладиться самобичеванием, изгрызть себя до полусмерти, возненавидеть ещё больше… Что может быть прекраснее боли, которую человек причиняет себе сам? — Постой, — окликнул Аластара Дин, когда тот уже почти исчез из поля зрения. — Что? — Я… я… я согласен, — Дин скривился так, будто каждое сказанное им слово причиняло нестерпимую боль. Отчасти так оно и было. — Только… — Что? — повторил Аластар, стремительно возвращаясь к пленнику и тщательно скрывая искренний восторг, не давая ему проступить на лице удовлетворённой улыбкой и блеском в глазах. — Как я могу быть уверен в том, что ты не солжёшь? — О, дорогуша, подпиши договор. Ты ведь знаешь, договор дороже денег, а значит, всё будет так, как я сказал, до тех пор, пока ты будешь оставаться в Аду в роли безжалостного палача. Дин помедлил ещё мгновение, теперь даже не обращая внимания на то, как в груди разрывается не то очередной снаряд из тех, что каким-то образом прятались в спинке стула, не то пригоршня сомнений и тоски. — Я согласен, — глухо сообщил он, опуская голову. — Что ты сказал? Прости, я не расслышал, — Аластар раскрыл папку на той странице, где необходимо было поставить подпись, и материализовал из воздуха перо. — Я согласен остаться в Аду в качестве палача, лишь бы остановить тот хаос, что творится сейчас наверху, — произнёс Дин отчётливо и поднял на Аластара полный решимости взгляд. — Отлично, — невозмутимо отозвался тот, подвигая папку ближе к Дину и протягивая ему перо. — Подпиши кровью, у тебя её много. Щелкнув пальцами и освободив одну руку, Аластар вложил в неё перо и с уже не скрываемым воодушевлением смотрел на то, как Дин, обмакнув кончик в рваную рану на запястье другой руки, подносит перо к договору и, наскоро пробежавшись взглядом по его пунктам, ставит подпись. — Поздравляю! — Аластар хлопнул в ладоши, и Дин, который ещё мгновение назад был переломанным и едва не сломленным пленником, оказался стоящим рядом на собственных ногах и без намека на повреждения. — Идём, я покажу тебе свою коллекцию и объясню, как чем пользоваться. Первое время поиграешь в мои игрушки, потом обзаведёшься своими… Аластар приобнял Дина за плечи и повёл куда-то по коридорам, подальше от места его заключения.

***

Он не солгал, пообещав, что всё будет в порядке, пока Дин будет оставаться в Аду. Но он уже знал о том, что за Дином идут, что его обязательно найдут и вытащат отсюда на перьевых крыльях ангельского всепрощения. Или корысти. Тут уж как посмотреть. Впрочем, всё это было совсем не важно, главное, Аластар добился поставленной цели, а пока стражи небесного войска доберутся до них, пройдёт ещё лет десять. Славных и замечательных, наполненных болью и мучениями. Дину понравится. И может, когда он в следующий раз вернётся в Ад, Аластар сразу примет его на пост.