Вересковые пустоши

Эрвин все говорил и говорил, рывком вставал, мерил быстрыми шагами комнату, потом опять садился и снова вскакивал. Его глаза лучились яркими звездами, кипучая энергия, затопившая целиком, не давала шестеренкам ни минуты покоя. «Давно он не выглядел таким живым». Будто художник-реставратор обновил его глаза яркими красками на выцветшем, осунувшемся лице. «Герой, который поведет за собой к победе или к гибели». Глядя на Эрвина, почти не слушая, Леви пару раз даже захотелось ударить его, заставить заткнуться. Злил этот раж, эта безрассудная готовность погибнуть за чужую идею, эта... расточительность. «Он всегда был таким. Ничего не изменилось». Сейчас риск был особенно высок. Риск потерять его, упустить. Злила собственная беспомощность. — Никуда ты не пойдешь, — низко рыкнул Леви, стискивая кулаки. Хотел сказать «Я запрещаю», но сдержался и добавил холодно. — Будешь только путаться под ногами. Эрвин замолчал. «Наконец-то». Но все равно Леви чувствовал себя неловко. Голубые глаза пугали стремительным переходом из искрящегося огня в полную безмятежность. Вдруг Эрвин улыбнулся, мягко, ласково. Приобнял Леви, привлек его к себе единственной рукой, дотянулся до макушки и коротко провел по волосам. — Обещаю, что поберегусь и на рожон не полезу. «Спорить бесполезно. Он все решил», — внутри закипела ярость. Сколько времени потрачено, сколько сил. И вот наступает момент, когда все может рассыпаться в пыль. Если очень повезет, можно будет начать сначала. «Если будет с кем начинать». — Я разработал план и не могу оставаться в стороне. Я должен видеть, как он исполнится. Многое, возможно, придется корректировать на месте. Леви мрачно, исподлобья посмотрел на Эрвина. — Мы не проиграем, — твердо сказал тот. «Замечательная формулировка». — Я хочу увидеть тебя живым на рассвете нового дня в другом мире, — буркнул Леви. Эрвин хмыкнул, обжег дыханием шею. — Я сейчас вспомнил кое-что чудесное. Отец рассказывал, — Леви внутренне подобрался, словно услышал тревожный сигнал, — что далеко за стенами есть вересковые пустоши. Бесконечные, сливающиеся с горизонтом поля лиловых шапок, цветки — как крошечные колокольчики. Если зимой в тех краях случается сильная оттепель, вереск распускается прямо среди талого снега. Утром шапки покрывает иней, а к полудню воздух на много километров вокруг уже пропитывается сладким медом. Я хочу, чтобы мы с тобой нашли это место. Леви стиснул губы в горькую нитку, а в следующий миг порывисто обнял Эрвина и прохрипел севшим голосом в ухо: — Романтик долбаный. Они застыли, будто изваяние. Скульптор наверняка назвал бы такое творение «Прощанием». — Удачной нам охоты, — сказал Эрвин и поцеловал Леви в висок. Леви почти бегом добрался до ближайшей кладовки, ввалился туда и зажал ладонь между указательным и большим пальцами. Ему нужно было прерваться, сделать паузу. В мире чужого подсознания его рука была чистой, но в другом, настоящем, он нащупал крошечную титановую кнопку, вживленную в ладонь, и тем самым включил маячок. В этом ему почудилась ирония. Вся его задача сводилась к тому, чтобы Эрвин сделал то же самое. Нет, все было немного сложнее. Эрвин должен был захотеть это сделать. Леви очнулся в полумраке и какое-то время висел оглушенным, соображая, где верх, а где низ. Наконец стабилизировавшись, он открыл глаза и принялся отцеплять от тела датчики, сел в гамаке и напряженно потер виски. Потом посмотрел в сторону, где в таких же коконах из проводов, но еще и с капельницами и с введенными в вены катетерами лежали двое. Доктор Эрвин Смит и его последний пациент, мистер Зик. Правая рука Эрвина была оплетена прозрачными проводами особенно плотно, крошечные иголки, проникая в вены, впрыскивали гепарин. — Как далеко удалось продвинуться? — к Леви подошел дежурный медик, стал осматривать, посветил фонариком в глаз. — Близится финал. «Если в результате сражения Эрвин погибнет, если его мозг поверит в то, что он умер, в этом мире его также не станет, он превратится в овощ, так и не выйдя из комы». — Сколько меня не было? — хрипло спросил Леви. — Восемь часов. «Там прошло два месяца». Леви принял душ, переоделся в костюм и белый халат. Перебрался в пультовую и сел просматривать запись показателей активности мозга обоих пациентов. Он покосился на рабочее место рядом. Оно опустело, когда доктора Смита не стало. Леви сам наводил здесь порядок с маниакальной тщательностью, не желая доверить это дело никому другому: отмывал огромную белую кружку, вытирал пыль, разбирал плотный слой записок, взявших в кольцо монитор. «Какого черта! — рассердился на себя Леви. — Он вернется! И снова устроит помойку в кружке, и оставит омерзительный кофейный след на столе, и дочитает эту чертову книгу. Мужику под сорок, а он только начал читать „Книгу джунглей“, дорос, не иначе...» Леви протянул руку и ласково погладил синий корешок. По коридору прошел кто-то из коллег, этот звук заставил его вздрогнуть и вернуться к экрану. Леви задумался на миг, выдохнул — и дробно застучал по клавишам. «По-прежнему наблюдается расщепление сознания на постоянную и вспомогательную личности. Вспомогательная личность пробуждает у постоянной воспоминания о реальном мире, но ускорить через нее возвращение не представляется возможным, поскольку пациент считает ее погибшей». Минул месяц после неудачного погружения Эрвина в сознание мистера Зика. «Он нарушил главное правило: верить, что мир, в который ныряешь — не настоящий». Леви почувствовал, что и сам стоит на тонкой грани. Его страхи и переживания в том мире были настолько реальными, что он едва мог сопротивляться. Самым опасным было его слишком глубокое, перешедшее грань разумного чувство к Эрвину Смиту, грозящее утянуть в чужое сознание безвозвратно и с каждым погружением становящееся все сильнее. Леви подумал, что может просто не захотеть вернуться. Не нажмет на кнопку маячка, забудет о ее существовании. «Нельзя. Мне нельзя. Тогда Смита не вытащить». — Какие перспективы, доктор Аккерман? — спросил взволнованно ассистент по погружению. «Хотел бы я знать». — Риск того, что доктор Смит навсегда останется в подсознании мистера Зика по-прежнему шестьдесят процентов. Ассистент посмотрел сочувственно. — Но я еще поборюсь за него, — зло добавил Леви, сам не зная зачем. Просто так. Для себя. Чтобы услышать, как это звучит. Чтобы накрепко поверить. Закончив работу, он вышел из здания экспериментальной клиники и направился по парковке к машине. У него есть несколько часов, чтобы заехать домой, покормить кота и поспать обычным сном, дать мозгу отдохнуть. Леви открыл дверь и замер, глядя перед собой с отчаянной решимостью. Было раннее утро. Впереди до самого горизонта простирались покрытые легким инеем вересковые пустоши.