Увидеть Париж

— Ну расскажи, расскажи, расскажи! Химера хмурится и пытается укрыться одеялом с головой, но летняя ночь такая душная, что это кажется самоубийством. Комната наполняется шепотом и еле слышными смешками, в темноте кто-то закуривает, и крошечная точка огня слабо освещает острый подбородок Рыжей. — Логи слушают флейту, — говорит она, понижая голос. — Когда в четвертой играет Горбач, они подбираются ближе к дверям и слушают, а вид у них при этом такой, словно их застали на месте преступления. Русалка мелодично смеется и тут же торопливо прикрывает рот ладошкой. Колокольчики в её волосах слегка покачиваются, вторя ей серебристым звоном. — А я знаю, зачем ты ходишь к ним, — Русалка садится поудобнее и обнимает себя за коленки, — и это тоже считается за секрет. Кажется, даже в темноте можно ощутить, как Рыжая заливается густым малиновым румянцем и полыхает стыдливым жаром. Ночь смеется на несколько девичьих голосов, заливает комнату треском сверчков и шумом деревьев. Химера закатывает глаза: четвертая группа давно и надежно сидит у нее в печенках, несмотря на полное отсутствие с ней любого контакта. Химера очень хочет выделить из этих психопатов кого-то одного, но как это возможно — не знает сама. Ей почему-то вспоминается, как на второй день пребывания в Доме ноги сами принесли её на чердак. Здесь пахло древесиной и сыростью, было на удивление пусто, а главное — так тихо, что даже не верилось. Она тут же распахнула хлипкую раму окна и с удовольствием закурила, жмурясь от кайфа. Вечерело, теплый воздух пах озоном, и во дворе тоже было пусто и тихо. Жить можно и здесь, подумалось Химере, и тогда на крыльцо Дома вышел ещё один человек. Её насторожила та змеиная плавность, с которой фигура перемещалась по каменным ступеням, медленно перетекая с одной на другую. Длиннопалая рука хватко сжала поручень и тут же его бросила, словно отпихнув. Да он же ничего не видит! Химера, завороженно следившая за движениями странного парня, интуитивно отшатнулась от окна, хотя сама не объяснила бы себе, зачем это сделала. Слепой поднял голову, безошибочно повернувшись в направлении чердачного окна, и широко, глумливо улыбнулся. В вечернем свете его лицо казалось мертвенно-бледным, как гипсовая маска, и этот момент длился и длился бесконечно, пока тяжелым потоком сверху не хлынул дождь. Двор перед Домом давно опустел, а Химера всё не находила в себе сил спуститься вниз по шаткой пожарной лестнице. *** Она сидит в спальне целую неделю и мрачно слушает сплетни соседок, пока весь персонал Дома носится с каким-то неудачником, так и не прыгнувшим с крыши. По всей территории блуждают педагоги, злые, как доберманы, а вход на чердак предусмотрительно закрыт вот уже несколько дней. Когда паника утихает, она приходит туда с запасом еды и застывает на пороге. Проклятая четвертая просачивается и сюда, в её убежище. Этого зовут как-то совершенно по-дурацки, и все попытки вспомнить имя оборачиваются полным крахом, но сейчас это не имеет никакого значения, потому что он сидит, свесив ноги из окна и опасно наклонившись вниз. Химера знает, чего он хочет. Знает, как он долго думал, как он боится и хочет этого. Знает, что бывает после медленного, затяжного шага в никуда. Под гипсовым воротником начинает ощутимо ныть шея, и Химера сдавленно матерится сквозь зубы. — Слушай, — говорит она и замолкает, не успевая подобрать слова. Македонский, вспоминает Химера. Его зовут Македонский, и это самое неподходящее для него прозвище, какое только можно вообразить. Он вздрагивает от звука голоса, но безропотно забирается обратно и садится на пол, сжимаясь в комок. Химера озадаченно обходит его по дуге, пытаясь заглянуть в лицо, скрытое сейчас русыми прядями волос. Поджигает сигарету и устраивается на подоконнике. — Если ты собрался прыгать ещё раз, — он слушает, но не поднимает головы, — то сделай это где-нибудь ещё, а? Здесь, вообще-то, мое любимое место, не оскверняй его своим приступом самобичевания. — Химера говорит резко, колет словами, но внутренне вздрагивает от ужаса при мысли, что этот бесноватый тихоня сейчас и в самом деле мог шагнуть туда, в душный кипящий ад. — Я убил его, — шепчет он потрясенно и поднимает на нее светлые, растерянные глаза. Химера долго смотрит вниз, на цветные суетящиеся фигурки, а потом совершенно варварски тушит фильтр о подоконник. — Крыша этого не исправит, — отвечает она и слезает на пол, гулко припечатав доски подошвой тяжелой, громоздкой обуви. *** — А почему Химера? — спрашивает он робко вместо приветствия, когда она застает его на чердаке снова. «Потому что я чудовище и люблю тишину», — хочется сказать ей прямо в это доверчивое лицо. «Потому что пошел вон с моего чердака, ты из четвертой, а это мы уже проходили». «Потому что я — единственная девушка в Доме, которая красит волосы, а их это пугает». «Потому что я так же, как ты, шагнула из окна, но крыльев это мне не прибавило», — собирается сказать она, но говорит: — Не знаю. Но, мне кажется, это лучше, чем Муха. Он долго молчит, теребит рукав своего свитера длинными, обкусанными до крови пальцами, а потом совершенно неожиданно улыбается. — Я думал, это потому, что ты всё время сидишь на крыше. Ну, как химеры на соборе. — Это те, которые в Париже? — фыркает Химера, разглядывая своего гостя вблизи. Ничего особенного: легкая россыпь веснушек — так, немного золота, подвижный улыбчивый рот, челка, почему-то выстриженная неровными, ассиметричными кусками. «Откуда ты вообще знаешь про Париж, глупый, глупый мальчик с окровавленными руками, — хочет спросить она, — зачем ты вообще думаешь о нем в этой серой коробке с железным забором, странный мальчик с тяжелым взглядом? Такие, как ты, умирают, но так никогда его и не видят», — хочет сказать она, но молчит. — Да, — кивает Македонский. — Только они на тебя совсем не похожи, — заключает он наконец и зачем-то прячет руки в рукава свитера, словно защищаясь. От идиотизма ситуации Химера чувствует, что краснеет, мысленно костерит себя последними словами и от этого заливается румянцем ещё больше. Хорошенький, должно быть, это составляет сейчас контраст с её волосами, думает она и неожиданно для себя неловко, слабо улыбается, потому что ничего более нелепого с ней не случалось никогда. Македонский сидит на полу, такой уместный здесь в этом своем дурацком свитере, а вечернее солнце внезапно золотит его целиком, от коротких прядок на макушке до кончиков пальцев, и его глаза в обрамлении светлых ресниц кажутся затопленными горящей густой лавой. Химера смотрит на него долго и внимательно, словно видит впервые. *** Это всё было так давно, что почти похоже на правду. Химера охает и даже всхлипывает, опускаясь и поднимаясь всё резче, всё отчаяннее, впивается длинными ногтями в руки Македонского, обнимающие её больно и крепко, оставляет на них новые, свежие порезы и царапины. Он тихо стонет, вздрагивает и замирает, когда Химера выгибается дугой и сжимает ногами его бедра, запрокинув голову и кончая. На его светлой коже расцветают алые отметины, и они вдвоем опять изгваздали чердачный пол, но это сейчас не имеет никакого, совсем никакого значения. Потом она просто лежит головой на чужом плече, усеянном веснушками, и пересчитывает губами каждую. Вообще-то, пол на чердаке устлан грубыми досками, и в лежании на них нет ничего приятного, но нет ни желания, ни сил на то, чтобы встать и одеться. Она курит медленно, пачкая фильтр тёмной помадой, и выдыхает дым вверх, закидывая подбородок. Плечо Македонского тоже в помаде, а ещё — в глубоких укусах и царапинах, но недовольных здесь нет. Они долго молчат, наблюдая, как пляшет в лучах солнца чердачная пыль, а потом Химера легко поднимается на ноги и потягивается сладко, как кошка. Гипс врачи сняли ещё месяц назад, а она всё никак не может нарадоваться давно забытой свободе своих движений. — Ты чудо, — говорит она и целует Македонского в острую скулу, — ты гребаное чудо, которого я, оказывается, ждала всю жизнь. Знаю, что ты не любишь этого слова, но других у меня нет. Он обнимает её так крепко, что обоим становится трудно дышать, а потом отпускает. — Ты хочешь чудес, Химера? — тихо спрашивает Македонский и замирает, глядя в её глаза, густо подведенные зеленым. — Нет, — смеется она и начинает одеваться, ловко разбирая ворох тряпок на полу. — Спасибо, у меня уже есть. *** Он приходит перед самым рассветом, бесшумно, как и всегда, а потом тихо наклоняется и зажимает ей рот рукой. Химера распахивает глаза и возмущенно мычит в его жесткую ладонь, взглядом спрашивая, какого черта он делает. — Тихо, — шепчет Македонский почти жалобно, — тихо. Он разрешил. Химера не желает знать, кто такой «он», ей гораздо более интересно, куда из спальни посреди ночи подевались все, кроме спящей Кошатницы, и почему Македонский так неожиданно тронулся головой. В вечно орущем, гудящем, шипящем и галдящем даже по ночам Доме стоит такая тишина, что ей становится страшно до одури. — Всё хорошо, — Македонский отнимает руку от её рта и бережно, трепетно гладит лицо Химеры. Она застывает и сдается, непроизвольно тянется к его теплу всем своим существом и вдруг кричит на весь чертов Дом, когда ласкающие её пальцы затапливает страшным жаром, и он наполняет всё её существо. Химера каждой своей клеткой чувствует, как сгорает заживо, но всё равно не может отвести взгляда от глаз Македонского, совершенно сейчас непохожих на глаза человека. В них бурлит жгучая магма, зрачок сужается и становится вертикальным, Химера хрипит от боли и бьется под его рукой, вся залитая ярким слепящим светом. Волосы моментально занимаются огнем, а кожа лопается от жара, он перетекает в нее, заполняя собой без остатка, и выжигает нутро, заставляя кровь и органы спекаться в тёмные бесформенные сгустки. А потом пламя обнимает её всю, и больше ничего не остается. *** Он ждет её, сидя прямо на брусчатке, и тут же поднимается навстречу. Химера делает шаг и замирает, с удивлением опускает глаза и видит на себе любимое красное платье, такое яркое сейчас на фоне этого серого утреннего города. — А вот там, — Македонский указывает куда-то вбок и вверх, — тоже химеры, я… — Он обрывает себя на полуслове и весь словно съеживается, смотрит на нее сквозь свою идиотскую челку, а потом шепчет: — Прости меня. Химера хохочет — громко и искренне, но её заглушает гулкий, бьющий по ушам звон колоколов.