Просьба

      Тройной стук в дверь нарушает тишину в мастерской, и Ута со смиренной улыбкой вздыхает, прикрывая глаза. Волшебная атмосфера творчества, царящая здесь, смотрящая из масок на стенах, отсвечивающая под тусклыми лампами и въедающаяся в лёгкие вместе с запахом кожи и красок, мгновенно рассеивается и исчезает. Невидимые нити, державшие покрытую татуировками руку прямо перед листом белой бумаги на мольберте, будто бы разом обрезают, заставляя кисть с зажатым между пальцами металлическим пером безвольно шлёпнуться на колено.       Гость входит, не дождавшись ответа: тихо приоткрывает дверь, на мгновение заполняя мастерскую светом уличного фонаря, и бесшумно проскальзывает внутрь, тут же со щелчком закрывая за собой.       — Здравствуй, Соута-кун, — не оборачиваясь, тянет Ута, прислушиваясь к шуршанию снимаемого плаща. Он любит слушать, а также угадывать характер посетителя по одному лишь стуку в дверь. Тоука стучит один раз, сильно, акцентировано, Канеки в первое посещение – дробно, неуверенно, а после – три спокойных удара ровно в центр двери, где она резонирует лучше всего. Ренджи не стучит вообще.       А Соута стучит вкрадчиво, по косяку, вырывая у двери жалобный высокий звук, и три удара будто проговаривают «Тук-тук-тук, Мастер» с той самой сладкой улыбкой, незаметно проникая в сознание и, словно паутиной, опутывая разум.       — Ута-сааан, — в ответ протягивает гость, и Ута оборачивается и с интересом смотрит на него: чёрные волосы обрамляют бледное лицо, тонкие губы растянуты в образцовую улыбку, в тёмных прищуренных глазах сияют блики от света настольной лампы. Какуган скользит дальше, по стройному, немного расслабленному и соблазнительно изогнутому телу, затянутому в белую рубашку и чёрные строгие брюки. — Сейчас я Фурута, ухуху. — Фурута разводит руки в стороны и делает шаг навстречу. Движения плавные, словно у змеи, фигура гибкая и обманчиво хрупкая. Он стягивает одну перчатку и голой ладонью поправляет красный нашейный платок.       — Прости, Фурута-кун, — отвечает Ута, рассеянно опуская глаза в пол. Фурута, Соута – ему нет дела. Всё равно всё это ложь.       — О, я прервал вас? — спохватывается Фурута и быстро подходит к Уте, заглядывая в рисунок. Фурута заинтересованно улыбается, смотря на изрисованный тонкими чёрными линиями лист, но глаза пусты и холодны.       Ута поворачивается к мольберту и с улыбкой прослеживает нанесённые тонким металлическим пером штрихи, складывающиеся в невероятно мрачную футуристическую картину. Он совсем не в обиде на Фуруту, конечно. Идеально в это место вписывается только Ренджи, будто он и есть неотъемлемый элемент, краеугольный камень студии масок. А с остальными случайными посетителями он уже смирился.       — Если будете много работать, испортите осанку, — выждав паузу и выпрямившись, хохочет Фурута, кладя прохладные ладони на плечи и начиная массировать затёкшие мышцы. Прикосновения сильных пальцев мягкие, умелые, но кожу жжёт, словно кислотой, от каждого движения, твердящего одно-единственное слово: лжец. Однако Уту совсем не пугает это, разве что капельку противно от лживой нежности, грязной коркой оседающей на коже.       Хотя неважно. Единственные константы его жизни – маски и Ренджи, всё остальное – мелочи, иногда грустные, иногда забавные.       А данная ситуация его уже начинает забавлять.       — Я сказал что-то смешное? — непонимающе спрашивает Фурута, когда Ута тихонько хмыкает от своих мыслей. Тот тут же оборачивается и с кристальной честностью смотрит в тёмные глаза.       — Нет, Фурута-кун. — Ута улыбается по-детски невинно, искренне. Ему действительно интересно, что же будет дальше, зачем клоун пришёл к нему и устроил этот спектакль. Он не хочет ничего просчитывать, заботиться о своей жизни, тратить лишние силы на непонятные, слишком сложные вещи. Он хочет находиться в первом ряду или даже на сцене и с восторгом наблюдать, не предполагая заранее, чем закончится это забавное представление. А Фурута, несомненно, тоже очень забавный.       Тем временем чужие руки уже плавно скользят в широкий ворот майки, начиная оглаживать грудь. Голая ладонь горячая, по коже ведёт с силой и бесстыдно забирается в самые укромные уголки, оглаживает рёбра и чувствительные проколотые соски, а вторая, в перчатке, касается легко, осторожно, лишь слегка царапая. Руки действуют не синхронно и тем самым очень заводят, и Ута, отвернувшись, прикрывает глаза, наслаждаясь хоть и совсем не искренней, но вполне приятной лаской.       Он кожей чувствует, как к нему наклоняются, как дыхание Фуруты опаляет выбритый висок, и вот уже влажный язык касается уха, осторожно ведя по краю сверху вниз. Ута улыбается и склоняет голову вбок, давая больше места для манёвра, когда горячие губы переходят на шею, покрывая её далеко не дружественными поцелуями. Пальцы, не закованные в перчатку, мягко зарываются в длинные чёрные волосы и тянут ещё чуть в сторону, и Ута охотно подставляется под прикосновения, с нетерпением ожидая дальнейшего развития.       Горячие пошлые поцелуи ласкают плечо, с которого уже спустили майку, и мастер невольно плавится под ними, не сдерживая бегущее по венам возбуждение, наслаждаясь волнами сладкого предвкушения, стекающего по позвоночнику, которое заставляет уцепиться пальцами в край табуретки между ног и слегка прогнуться в спине.       — Ты что-то хотел, Фурута-кун? — тихо спрашивает он, приоткрывая глаза и искоса глядя на профиль Фуруты. Тот отрывается от влажной от слюны кожи не сразу, лишь слегка поворачивает голову. Прикрытые глаза за обманчивой дымкой глядят остро, изучающе и немного дерзко, а ещё на самом дне чёрных зрачков плещется желание.       Язык ещё раз касается плеча, и губы тут же сцеловывают оставшуюся на коже влагу, медленно, тягуче.       — Да… — выдыхает Фурута и поднимается выше, зарываясь носом в тёмные волосы и глубоко вдыхая их запах, голой ладонью лаская вытянутую шею Уты. — Я хочу… — шепчет он в другое ухо, лизнув торчащую серёжку и легонько втягивая её в рот, — чтобы вы сделали мне больно. — Рука в перчатке сжимает чувствительный сосок и чуть выкручивает так, что Ута не может сдержать тихий стон наслаждения.       — Зачем тебе? — осторожно спрашивает он, млея от прикосновений и потираясь вставшим членом об упёртые между ног руки, цепляющиеся пальцами за дерево. Тело чуть подрагивает от нетерпения, но он всеми силами сдерживается, наслаждаясь временной пассивностью в этом представлении.       — Пожалуйста… — тянет Фурута, прихватывая губами сильнее и даже чуть сжимая зубами чувствительную кожу шеи, а сам прогибается и притирается к поджарой спине, и Ута позвоночником чувствует крепко стоящий член, стянутый узкими брюками, — Ута-сан…       Браво. Он прикрывает глаза и удовлетворённо улыбается: роль сыграна великолепно, любой на его месте подумал бы «грязный извращённый мальчишка». Только вот Ута ясно чувствует, как в агонии трепещет сердце в раскрытой грудной клетке, как опаляют жаром ещё живые внутренности, и понимает, что Фурута крепкими нитями чужой и своей боли в отчаянии пытается зашить страшную рану.       А если это действительно поможет, то Ута с радостью выполнит его скромную просьбу, ведь радовать людей легко, особенно так.       В следующую секунду он резко оказывается на ногах, сжимая пальцами хрупкую шею Фуруты, который по-настоящему давится от удушья и хватается за стиснутую на горле ладонь. Табурет с грохотом падает, но Ута не обращает на него никакого внимания, продолжая с улыбкой следить за поразительно изменившимся лицом Фуруты: рот искажён в попытке вздохнуть, глаза слезятся от напряжения, а на бледных щеках выступил неестественный румянец.       И Ута восхищается, словно ребёнок, увидевший чудо. Живой, настоящий Фурута. Или же нет?       Ута пересекает мастерскую и швыряет корчащееся тело на стол, на котором навалены обрывки кожи, заклёпки, молнии, иглы – некоторые впиваются в кожу через рубашку, – но Фурута не замечает и судорожно откашливается, прижимая ладонь к шее, пока Ута методично спускает с него одежду, оголяя всю нижнюю часть тела. Он чувствует, как Фурута следит за ним затуманенными глазами, и бросает на него быстрый взгляд, резанувший по приоткрытым губам, которые готовы были вот-вот растянуться в знакомой усмешке. От этого внезапного осознания внутренности от жути скручивает в тугой узел, а где-то глубоко внутри впервые за несколько лет пробуждается зверь.       Пожалуйста, не улыбайся.       Ута резким движением хватает щёки Фуруты большим пальцем и мизинцем, грубо вводя средние пальцы в рот, доставая почти до глотки. Фурута снова кашляет, давится, но через силу старательно вылизывает и обсасывает татуированные фаланги, пошло постанывая и выгибаясь под горячими прикосновениями, коими щедро одаривает его тело Ута, быстро расстёгивая рубашку. Ладонь с силой ведёт по рёбрам и впалому животу, до синяков сжимает тазовые кости и притягивает ближе, и губы покрывают жёсткими поцелуями горячую бледную кожу, оставляя алые, словно маки, метки. Пальцы трахают жадный рот, борясь с гибким языком и всё так же сжимая скулы, а Фурута обхватывает худое тело бёдрами и скрещивает ноги на пояснице, вжимаясь мошонкой в оттопыренную ткань штанов. Ута глухо стонет, сжимает ладонью трепещущее тело и с силой кусает кожу на рёбрах, до крови – какуган загорается по-настоящему, едва первая сладкая капля касается языка, скручивая все внутренности наслаждением и заставляя Уту, не сдерживаясь, снова и снова слизывать выступающую кровь. Пальцы выскальзывают изо рта, оттягивают припухшую нижнюю губу, и он немного отстраняется, чтобы играючи чуть надавить на чувствительный анус и резко ввести один палец в сжатое кольцо мышц. Фурута шипит и сжимается от боли, инстинктивно пытается уйти от неприятных ощущений, но короткие чёрные ногти намертво впились в грудину, оставляя лиловые кровоподтёки и не давая сдвинуться ни на сантиметр более.       Ута с улыбкой восхищения смотрит на разложенного перед ним Фуруту. Горящий взгляд блуждает по судорожно вздымающимся рёбрам, по ярким фиолетовым полосам на груди, которые, наверное, нещадно жгут и так пылающее тело, по стиснутым зубам, сквозь которые доносятся глухие подвывающие стоны, и болезненно сведённым бровям. Он ни капли не сомневается, что Фурута точно знал, на что идёт – сам неоднократно видел, как Ута с одинаковой улыбкой задаёт странные невинные вопросы своим клиентам, а потом с таким же выражением лица голыми руками раздирает хрупкие тела своих жертв. Любое существо интересно в каждом своём проявлении, будь то разговор на грани интимности или ужас агонии.       Два пальца входят внутрь, с силой оглаживают мягкое нутро и проникают как можно глубже, раздвигая неподатливые стенки. Фурута выгибается и стонет утробно, елозит телом по твёрдому столу, загоняя случайные иглы дальше в мышцы, и тягуче, слишком возбуждающе подаётся бёдрами навстречу длинным пальцам. Его стоящий член подрагивает от возбуждения, руки вцепились в край стола, голова повёрнута набок, подставляя покрытую проявляющимися синяками длинную шею, в которую так и хочется впиться зубами, оставляя больше меток.       Ута снова обхватывает горло Фуруты ладонью и вжимает его в стол, не позволяя двигаться. Вытащив пальцы из приоткрытого разработанного отверстия, он быстро приспускает мягкие хлопковые штаны вместе с бельём, высвобождая сочащийся смазкой член, и приставляет гладкую блестящую головку к раскрытому анусу, дразняще обводя покрасневшие края. На лице играет лёгкая улыбка озорного любопытства, когда он наблюдает, как подрагивают мышцы сфинктера под каждым лёгким прикосновением члена, как его смазка, чуть поблескивая, остаётся на анусе, и её так хочется слизать, но ведь это будет совсем не больно, верно? Фурута смотрит на него умоляюще, не в силах податься вперёд, ведь его шею сжимают прямо под подбородком, неприятно сдавливая лимфоузлы.       Ута, вдоволь наигравшись с терпением Фуруты, единым мощным движением вбивается внутрь, насухую, не тратя слюны на смазывание самого себя. И это больно: мышцы сдавливают сильно, сдирая нежную кожу, судорожно сжимающееся нутро жжёт член; но Фуруте больнее: он громко вскрикивает, с силой стискивает бёдрами худое тело Уты, пытаясь сжаться, и до крови прикусывает губу. Ута не даёт времени привыкнуть – почти отчаянно хочется двигаться, чтобы заглушить острое жжение по всей длине – и со следующим сильным толчком наклоняется к Фуруте и яростно целует в губы, слизывая выступившую кровь и ведя языком по сжатым зубам. С каждым движением Фурута мучительно вскрикивает, шипит от боли, до упора запрокидывая голову, и Ута вгрызается зубами в вытянутую шею, упиваясь судорожными всхлипами и вязким металлическим привкусом на языке, а его пальцы находят торчащие соски и выкручивают их, дёргают и щиплют, заставляя выгибаться навстречу удовольствию. Член скользит уже лучше – видимо, порвал до крови, которая сейчас влажно хлюпает внутри, – входит глубоко в горячее нутро, которое так бесподобно в беспорядке сжимается вокруг него.       Ута ставит последнюю метку на шее и, проведя языком по одному из кровоподтёков на груди, выпрямляется, откидываясь назад и прогибаясь в спине. Воздух мастерской, не отравленный жаром тела Фуруты, кажется прохладным, он ласкает покрытую татуировками и солёной испариной кожу, и Ута с прикрытыми глазами глубоко умиротворённо вдыхает, продолжая вбиваться в подрагивающее тело. Руки рассеянно поглаживают разведённые бёдра, а потом сжимают до синяков и притягивают ближе в такт толчкам. Фурута неожиданно протяжно стонет, дышит шумно и сам насаживается, своими собственными руками подталкивая себя навстречу резким движениям Уты и притираясь тощей задницей к поджавшимся яйцам. Фурута опускает голову, приоткрывает один глаз и… улыбается. Нет, чёрт побери, даже тихо смеётся, и блестящие дорожки слёз изгибаются на скулах.       Не смей улыбаться.       Ута реагирует мгновенно: вынимает из вороха ткани острое шило и с размаху втыкает его в ладонь Фуруты, всё ещё вцепившуюся в край стола. Лицо Фуруты за долю секунды искажается, и по мастерской разносится громкий мучительный вопль. Ута видит, как судорожно разгибаются и скрючиваются пальцы прибитой намертво ладони, из которой во всю хлещет кровь, пачкая стол и капая на пол, но глупое чувство под названием «жалость» никогда его не трогало. Не прекращая мощных движений, с некоторым трудом преодолевая сопротивление разом сжавшихся мышц, он сводит лодыжки Фуруты вместе и сгибает его почти пополам, снова наклоняясь и с головой погружаясь в жар честного тела лживого хозяина. Глядя прямо в расфокусированные, обезумевшие от смеси боли и наслаждения глаза, начинает входить медленно, невероятно глубоко, с силой проводя по простате и вынуждая Фуруту надрывно стонать и выгибаться, требуя ещё.       Жаркое дыхание обдаёт лицо, всхлипы и стоны ласкают слух, и Ута наконец обхватывает основание члена длинными пальцами, скользит вверх по слегка влажной от пота коже, всё сильнее сдавливая к головке. Большим пальцем растирает терпко пахнущую смазку и двигает рукой всё быстрее, засаживая всё глубже и наслаждаясь громкими короткими стонами Фуруты.       От крови шумит в ушах, всё тело сводит от напряжения, когда невероятно сильный оргазм взрывается внутри, заставляя чуть слышно зашипеть и толкнуться максимально глубоко, до краёв наполняя Фуруту своим семенем. Сквозь оглушающие ощущения доносится громкий протяжный вскрик Фуруты, и в руку выстреливает тёплая вязкая жидкость. Тело под ним мелко подрагивает, а потом с шумным удовлетворённым выдохом расслабляется, и Ута отпускает сжатые до синяков лодыжки и отстраняется, вынимая член из растянутого ануса. На пол течёт теперь не только кровь из раненой ладони, но и розоватая смесь крови и спермы, но Фурута совсем не стесняется: его ноги расставлены, пятки упёрты в стол, а рука откинута в сторону.       Ута любуется этой умиротворённой картиной, натягивая штаны обратно, пока внимательнее не заглядывает в лицо Фуруты: его губы растянуты в стандартно-блаженную улыбку, но глаза мертво смотрят в потолок.       — Пожалуй, я в душ, — наигранно-весело сообщает Фурута и, поднявшись, вынимает из ладони шило и спрыгивает со стола. Ута рассеянно машет в нужную сторону и идёт за тряпкой, убирать следы их спектакля.       Фурута возвращается быстро, с сияющей улыбкой натягивает одежду, вновь надевает перчатку на перебинтованную ладонь и оправляет платок. Накинув плащ на ладную фигуру, он оборачивается на рассеянно следящего за ним Уту и игриво тянет:       — Спасибо вам, Ута-сан.       Ута расплывается в такой же улыбке и машет рукой на прощание.       Дверь за следователем захлопывается, и Ута оседает на стул перед мольбертом. Улыбка мгновенно слетает с его осунувшегося лица. Отчаянно хочется смыть с себя чужую ложь, содрать вместе с кожей. Внутри пусто – всё выжжено кислотой, только отвращение густой жижей течёт по венам, неприятным холодом сковывая внутренности.        Словно с мертвецом переспал.       Ута рассеянно отворачивается к мольберту, рассматривает чёрные разводы, а после опускает взгляд на свои руки, скользя пальцами по дорожками синих вен. Впившись в предплечье ногтями, он расчёсывает кожу, будто это может избавить от неприятного зуда, пока с каким-то странным удовольствием не ощущает на подушечках тёплую влагу. Кровь вишнёвая, не гуще, чем прежде, но отчего-то всё равно становится легче.       — Что ты делаешь? — тихо спрашивает знакомый голос за спиной.       Неслышимый щелок – и возвращаются запахи, цвета и звуки, снова видны блестящие пылинки в свете ламп, снова магическая атмосфера заполняет мастерскую, рея под потолком и обволакивая две фигуры.       Надо же, даже не заметил, не почувствовал, как зашёл.       — Всё в порядке. — Ута улыбается устало, но очень тепло, чувствуя на себе внимательный взгляд Ренджи, а отвечает на подразумевавшийся вопрос. Татуированные пальцы касаются расцарапанной вены, измазываются в крови. Ута смотрит на перепачканные фаланги, а затем касается ими холста прямо поверх рисунка. Красные пятна впитываются в бумагу, расцвечивая чёрные линии яркими бликами, и Ута тихонько хмыкает, прикрывая глаза.       Даже на выжженном поле могут расти цветы.