Пять плюс один

Пять раз. У них было пять раз: неловких, сумбурных, горячечных, нежных и безнадежных. Первый раз – после серьезного разговора о будущем. Эрик просто сказал: "Помолчи, Чарльз", а потом потянул его к себе за галстук, с таким наслаждением, словно всю жизнь мечтал так сделать: намотать на кулак бесполезный кусок ткани и потянуть. Просто "помолчи", и, казалось, что такое уже не забудешь – как приноравливались друг к другу, пытаясь подстроиться, сплавиться, слиться. Утром Эрик ничего не помнил. Это было просто: сказать "Спи, Эрик", пообещать, что утром никуда не сбежит, а потом стереть ему память. И тихо уйти, машинально покусывая распухшую нижнюю губу. Все это... секс, близость – было лишним. Они друзья. Просто что-то пошло не так. Второй первый раз был другим. Схватиться в коридоре, вжать в стену, зажимать чужой горячий рот ладонью, чтобы никто не услышал. Шептать на ухо, срываясь от отчаяния: как хочется, что с ума можно сойти, и терпеть нет никаких сил... Чарльз терся об Эрика всем телом, обнимал его. А потом Эрик поцеловал его в ладонь, перевернулся, подминая под себя. В тот раз Эрик тоже все забыл. С остекленевшими глазами он дошел до своей комнаты, под присмотром вспотевшего от напряжения Чарльза скользнул под одеяло и тут же провалился в сон. А Чарльз выдохнул с облегчением: это еще ничего не значит, нужно быть осмотрительнее, не думать, не чувствовать, не... Третий первый раз случился в библиотеке. Чарльз посмеивался, рассказывая историю из жизни: как во время университетской вечеринки проспорил желание, и как потом вышел на крышу в одном нижнем белье. И как потом нахально отвечал преподавателю, прибежавшему на шум: "Простите, сэр, но карточный долг – дело чести". Эрик смотрел на него и улыбался, а потом предложил сыграть в карты. "Дело чести", напоминал себе Чарльз, когда с нервной улыбкой раздевался перед Эриком. И когда тот наклонился вперед, прижимаясь губами к его плечу, тоже напоминал: пока это всего лишь игра. И только наутро, стирая Эрику память, Чарльз Ксавье с ужасом понимал, что проблема гораздо серьезнее, чем он представлял. Четвертый раз был почти случайным. Во время поездки за Логаном, который даже не взглянул на них. Ксавье расслабился, позволил себе лишнего, хотя у него всегда были своеобразные представления о личном пространстве – что своем, что чужом. И выпивка совсем не способствовала сохранению здравого рассудка, а когда Эрик прижал его к гостиничной кровати собой, когда ощутимо укусил его за шею, когда вжался в него пахом, все то, о чем Чарльз думал в последнее время, ушло на второй план. Стирая Леншерру память, Чарльз чувствовал почти сожаление. Пятый первый раз был последним – так, по крайней мере, думал Ксавье. Он пришел к Эрику сам, с твердым намерением больше никогда не провоцировать ничего подобного. – Знаешь, мой друг, – сказал он тогда. – Я хотел бы с тобой поговорить. "Разговор" был долгим. Пропитанным волнением, нежностью и обреченностью – для Чарльза. Хватит, хватит, думал он, жмуря глаза и вдавливая затылок в подушку. Им даже не пришлось подстраиваться: Чарльз запомнил каждый изгиб, запомнил шершавые ладони с длинными пальцами, запомнил манеру Эрика целоваться. Это становится опасным, думал Чарльз, стирая Эрику память вновь. Он не должен привыкать, он не должен знать, как это – быть с Эриком Леншерром, не должен помнить запах и вкус его кожи. Не должен, вот и все. Стирая Эрику память, Чарльз облегчал жизнь им обоим. Они были друзьями. Теми, что говорят друг другу "здравствуй" по утрам, обсуждают важные вещи, дурачатся, когда не видят ученики, играют в шахматы по вечерам и спорят о пустяках. А вовсе не те друзья, которые набрасываются друг на друга при первой же встрече, срывают украдкой поцелуи на темной лестнице или прикасаются друг к другу, рассчитывая на отклик и продолжение. Чарльз так решил. Этим утром ему даже не смешно. – Доброе утро, – говорит Эрик Леншерр. Абсолютно голый Эрик Леншерр, ничуть не стесняющийся своей наготы и оттого еще более великолепный. Чарльз разлепляет глаза, моргает и рассматривает потолок. Чарльз Ксавье готов назвать себя примитивным существом, дураком и забывчивым идиотом, но не называет. Потому что Эрик Леншерр наклоняется к нему, прикасается сухими искусанными губами к плечу и улыбается. Потому что Чарльз Ксавье, наконец-то, дает себе возможность побыть счастливым.