Я поймала бы солнце

Старая ручка, простой клинок, стёртые руны на ко́сти. Морок докучлив, а срок истёк. Время наведаться в гости. Если в кошмарах любовь спасать мне суждено до остатка, колкую ярость — холодный яд — в пальцах сожму я украдкой. Гибель несу я на кромке ножа. К тем, кто посмел Тебя мучить, тихо явлюсь миражом миража, тенью подземной текучей. Росчерк оставлю — алеющий след жертвы последней кровавой. Жертвы для Змея, что тысячи лет спит в океанских провалах. Слышишь ли, слышишь, Гад Мировой, хруст человечьей гортани?! Смоются кро́ви морскою водой, солью залепятся раны. Соль разъедает, раны болят. Вены бугрятся под кожей. Режет и режет те вены подряд нож на свободе от ножен. Долго был спрятан — подобный мечу, сотканный сумрачной сталью.  — Я уже рядом, — тихо шепчу той, что так подло отняли. — Только держись ты! Слышишь? Иду! Змей? Он уже не помеха. Слишком привычен в полночном бреду, в царстве заблудшего эха. Я уже близко. Кость в кулаке. Лезвие свет поглощает. Россыпью брызги на потолке… Вырезать чёртову стаю! Веткой сухою в черепе боль. Не опоздать бы, проклятье! Ты ведь со мною, Гад Мировой? Липнет ладонь к рукояти.