Каратели

Thereʼs a gap in between Thereʼs a gap where we meet Where I end and you begin And Iʼm sorry for us «Where I End And You Begin» © Radiohead

1. Хоффман и Страм были напарниками, точнее — поначалу просто парой одиночек, а потом притерпелись друг к другу. Довольно быстро, просто рекорд для Страма, неуживчивее которого было не сыскать. Всего лишь через месяц или полтора Питер перестал донимать начальство постоянными требованиями «избавить его от этого чертова сопляка». «Сопляк» же — всего на пять лет моложе и чуть не в полтора раза шире — ничуть не смущаясь, присутствовал при этом всем каждый раз. Пожимал плечами, едва сдерживая смех, но все же сдерживая, ибо к субординации относился тогда еще трепетно. Они были напарниками, пока Страм не бросил все к херам и не подался в ФБР. Характеристики у него всегда были блестящие. Им обоим, и Питеру, и Марку, было в кайф то, чем они занимались. Они были законом, правда, спасать, а не карать было бы, наверное, куда круче, так ведь это не супермаркет, чтобы выбирать. Они ловили всякую шваль. Очередного мудилу взять за жабры, тому сутенеришке руки переломать, чтобы оставил дурную привычку гасить окурки о своих девочек, Жирного Рафа, чьи ребята на днях подстрелили Джимми, в багажнике вывезти голого и связанного в район, где ему и с дюжиной охранников появляться не следовало, и там бросить. В те времена им обоим и тридцати не было, жизнь представлялась куда проще и понятнее. Конечно, любой мог пулю словить или нож в спину, но как-то обходилось, хотя, конечно, оба украсились шрамами, так, ничего опасного для жизни, и даже никто из обиженных любителей корчить из себя крестного отца в отместку не подсунул им ни одной кусачей минетчицы. Чужие беды были их работой, а мир задних дворов имел над ними еще какую власть. Этот город напоминал приодевшуюся шлюху в блестящем платье и штопаных трусах. Городская изнанка щерилась длинными раздолбанными переулками, втиснутыми между домами такими страхолюдными, что казалось, те держатся только на честном слове да еще на грязи, покрывающей стены. Бетон, покореженный металл, брошенные машины с битыми стеклами, в которых ночами трахались или спали те, кому было больше негде, а днем играли дети. Между этажами были натянуты веревки с сохнущим бельем; если они висели достаточно низко, мелкота раскачивалась на них как обезьяны на лианах. *** В этих кварталах вонь сочилась из-под каждой двери, плотная, гладенькая, смуглая, как бока начинающей, еще не сторчавшейся проститутки, засохшей подливкой цвета дерьма оседала на всяком, кто имел несчастье пройти мимо. Те, кто никогда ни за что не поднимется с этого вонючего дна, умудрялись размножаться, кажется, даже в очередях за социальными пособиями. Родители, готовые продать своего ребенка кому угодно за пару купюр или очередную дозу. Хоффман умел разговорить детей, запуганных, забивающихся в угол, шарахающихся от взрослого голоса, мог заставить их рассказать, что с ними проделали, а потом перевести это на понятный всем остальным язык. Дети, которые видели и пережили столько всего, что уже ничего хорошего от жизни не ждали, смотрели на них, как крепко битые собаки, будто понимали — все так, как и должно быть, по-другому не бывает. Пнули в бок — скажи спасибо, сука, и терпи, скажи спасибо, что просто пнули, а то могли облить бензином и поджечь. Эти дети — уже опытные лгуны; за ошибки тут расплачиваются собственной кровью, а кто на год старше, тот знает о жизни гораздо больше. В мире задворок многим нравилось бить и убивать все то, что неспособно дать сдачи. У малолеток был свой особый язык, ведь взрослые — все дураки поголовно и ни хрена не понимают, с ними и говорить не стоит. От всей болтовни Хоффмана про «отстойные уроки», видеоигры и всяких киногероев у Страма голова шла кругом, но от этого трепа был толк. Откуда Марк только знал это все? Оказалось, в свое время прошел хорошую школу у Анжелины, младшей сестры. Может, именно потому Марк Хоффман понимал детей так хорошо. Может, понимай он их хуже, по ночам спокойнее бы спалось. Когда Хоффман переводил все Страму, у того кулаки начинали чесаться. У них обоих кулаки чесались, и успокоить этот нестерпимый зуд можно было только соприкосновением с чужой плотью. Но уебки порой попадались слишком хорошо осведомленные о своих правах; совсем из других кварталов, с кучей вшивых адвокатишек, и тогда Марку и Питеру приходилось идти после дежурства в спортзал и там кулаки чесать друг об друга, пока жажда убийства человекоподобных не отступала. Победитель должен был ставить выпивку. Кровь из разбитых губ и носов оседала на разбитых же костяшках, может, так напарники становились кровными братьями — порой по несколько раз в неделю. Кровное родство смывалось душевой водой и утекало в водосток — до следующего раза. *** Случалось им и одну девку на двоих трахать. Один, правда, раз всего. Оба наутро сделали вид, что все забылось, но у каждого в памяти застряло свое. Страм помнил, как девка скакала и скакала на Хоффмане; Питер все пихал и пихал ей в зад, пока эта пьяная сука не вырубилась окончательно и не свалилась Марку на грудь, потащила за собой. От неожиданности Питер рухнул вместе с ней и так ударился подбородком о лоб Хоффмана, что зубы оглушительно лязгнули, и Марк сказал: «Твою мать!», а он представил себе счета от стоматолога и застонал — то ли из-за промелькнувших в воображении цифр, то ли от того, что кончил. Хоффман помнил, как прямо перед носом у него раскачивались шикарные сиськи, а Питер смотрел прямо на него через девкино плечо. Марк думал, что в следующий раз надо будет сказать Страму смотреть еще куда-нибудь, а то такое впечатление, что тот засаживает ему, а не девке. *** Они были еще очень молоды, но уже насквозь отравлены. Ни один хирург не взялся бы вырезать у них эти зараженные части. Оба слишком хорошо знали эту жизнь, что знали, то знали, каждый день мимо них по улицам куски обреченного мяса шагали толпами, сейчас — живые, а через несколько часов уже остывающие в лужах крови на растрескавшемся асфальте или загаженном полу. Когда тебе нет тридцати, то как-то получается верить, что не сломаешься, что будешь работать и работать еще долгие годы, носиться по улицам городским супергероем на гособеспечении, сумеешь что-то изменить в этом хаосе. У Хоффмана так и не получилось привыкнуть к идиотскому чувству неловкости, которое находило его всякий раз, когда приходилось кому-то сообщать плохую весть. У Страма — получилось, у него — нет, так что оставались все основания упрекать себя в непрофессионализме. 2. После смерти у Анжелины сильно испортился характер. Почти каждую ночь она приходила и молча сидела на краю его постели, когда Марк пытался заснуть. Ее рассеченное горло раскрывалось в жуткой ухмылке, на простыни текла черная кровь. Днем Анжи пряталась у него внутри или выглядывала из-за спины. Как маленькая, клала ему голову на плечо и спрашивала, чем там старший брат занимается, можно ли посмотреть. Не мог же Хоффман объяснить ей, что просто старается побыстрее себя угробить, потому что его тело теперь похоже на конструктор из неудачно подобранных донорских органов, половина не работает. Особенно тяжело было в первые дни. Где-то там, в хорошо знакомой ему прозекторской, обтянутые перчатками руки раскладывали скальпели, пилу для грудины, щипцы и десятки других холодных железяк, а потом ковырялись ими в его девочке. А ведь еще предстояло разбирать ее комнату. Черт его знает, сколько, но точно не меньше месяца после похорон Анжелины телу Хоффмана приходилось довольствоваться калориями только из выпивки, а то, что у кого-то другого могло бы зваться душой, каждый вечер рвалось в куски. *** Каждое утро Марк Хоффман кое-как заново себя складывал. Получалось всегда не то, но пока его все еще узнавали в лицо и по голосу, если он звонил кому-то. Телефонные переговоры, которые раньше представлялись пустым трепом и основным отличительным признаком кабинетных любителей просиживать задницы, теперь уже бесили не так сильно. Хоффмана продолжали узнавать, не видя, просто по голосу, и это отчего-то грело, он пока еще был живым, не успел остыть до комнатной температуры. Еще была боль. Где-то внутри, в желудке и вообще в потрохах. Раньше с ним такого не было, но раньше у него и не отнимали последнее. Марк все тянул и тянул с походом к врачу, а потом так с этой болью смирился, что вообще перестал обращать внимание, она от такого неуважения обалдела и просто переварилась или переродилась во что-то другое. Ему бы хотелось, чтобы в гнев, в бешенство, а получилась какая-то бестолковая хрень, мусорная куча на ножках, бродила за ним из комнаты в комнату, ездила на заднем сиденье, попадалась под руку, когда он протягивал ее за пистолетом. По утрам Хоффман крючился над толчком, выплевывал желтую горечь, цеплялся за обод непослушными, словно чужими руками, борясь с искушением разбить себе голову, лишь бы это все прекратилось побыстрее. Разжигал плиту, чтобы кое-как приготовить кофе, спички слишком быстро догорали до самых пальцев, утренние ожоги были надежнее будильника, служили отличным напоминанием, что пора снова сделаться частью этого мира — хотя бы в рабочее время. *** Анжи родилась, когда ему было тринадцать. В то время Марк, как и отец, старался пореже появляться дома. Традиция ужинать всем вместе отчего-то не умерла, ужинали они как на рекламной картинке — в цветущей улыбками немой пустоте, которая в любой момент могла в говно разлететься очередной псевдоцивилизованной ссорой. Марк Хоффман не был проблемным ребенком, наркоту попробовал всего раз и не впечатлился. Куда больше он удивился, когда обнаружил, что его все еще волнуют отношения родителей. Сверстники обычно отзывались о предках со снисходительным презрением, большинство его дружков воспитывались матерями-одиночками. С чего вдруг распадающаяся пара за сорок решила обзавестись еще одним ребенком, он так и не понял, с раздражением думал о появлении в доме пищащего и гадящего существа, а потом офигел капитально, когда впервые увидел сестру. Офигел оттого, что ему не захотелось брезгливо отряхнуться после того, как подержал ее на руках. Потом Марк разобрался в себе. Предки и их несостоявшийся развод все же были ему пофиг. Зато он обрел ту, которой будет служить и которую надо защищать. Всегда. Если понадобится — от всего света. Плевать на дружков, которые обязательно станут обзывать его мамочкой и нянькой. На всех плевать. *** У него осталась только одна ее фотография — и та не дома, а в рабочем кабинете. Остальные Хоффман, до беспамятства напившись, спрятал так, чтобы никогда уже не найти. Одна-единственная фотография его девочки. Такой же темноволосой и сероглазой, только, в отличие от него, красивой. Ад семейного альбома разверзался каждый вечер, пока Марк не нашел в себе мужества со всем этим покончить. Вот Анжи в пеленках, а вот — на своем первом велике, тут — в первой школьной форме недорогой, но все же частной школы, здесь — студентка колледжа. А ведь сколько еще могло быть фотографий, этих застывших мгновений несбывшегося. Университет и новые друзья. Свадьба. Дом за городом, пес и дети. Все то, к чему почти все стремятся просто потому, что так принято. А она заслуживала всего этого, его девочка. Этого, а не удара в горло. Сет никогда не дарил ей ничего действительно дорогого, а потом взял и повесил на шею ожерелье из багрово-черных камней — такое не вернешь в магазин, если не понравится, пусть даже сохранился чек. *** Пройдет десяток лет, если, конечно, он к тому времени еще не сдохнет, квартира Анжи сменит несколько квартирантов и выдержит тысячу уборок, но ему не понадобится никакой люминол (*), чтобы увидеть, где именно в ту ночь на полу осталась большая часть ее крови. Может, кто и знал секрет, как научиться жить с таким, как с небьющимся сердцем или после ампутации, как развязать на горле тугую петлю ночного безмолвия, да только не Хоффман. Так хреново ему было просто потому, что тот, кто сделал это с его сестрой, уже был найден и якобы наказан. Увы, не им самим. Это и было хуже всего. Марк бы уложил Сета Бакстера на тот самый стол в прозекторской, затолкал бы в самую глубокую яму и забросал мусором, сунул бы под пресс на автомобильной свалке. Хоффман не пытался заткнуть рот дикторам новостей, рассказывающим о погоде, кинозвездах и футболе. Напудренные божества с искусственным загаром бормотали из телевизора в каждом баре, куда он забредал напиться. Порой их сменяли ведущие ток-шоу, святые с истекшим сроком хранения. Он сидел и нажирался, мечтая насквозь пропитаться анестезирующим средством. *** В один из таких дней вдруг заявился Страм. С таким видом, будто пришел опознавать тело. Явился без предупреждения и даже в дверь не позвонил: Хоффман, оказывается, позабыл ее захлопнуть. Очень неосмотрительно — при таких-то соседях. Страм, брезгливо оглядывая затопивший квартиру бардак, стоял у стены, простреленный насквозь лучами вечернего солнца. Красные пятна на идеально белой рубашке. Теперь уже — специальный агент Страм во всем своем федеральном великолепии. В какое-нибудь другое время Марк и поржал бы над ним, раздувшимся от важности, обзаведшимся домиком в респектабельном пригороде, красоткой-женой, большим геморроем по службе и еще кучей всякой ненужной херни, но было не до того. Сияния, исходившего от Питера, как от всякого счастливого молодожена, хоть он давно и не сопливый юнец, только что впервые высунувший нос из-под мамочкиной юбки, было ничем не погасить. — Какого хрена? — спросил Страм. — Что ты с собой сделал? — Газеты почитай, — буркнул Хоффман. Ему посрать было на несправедливость таких упреков, хотя Марк давно уже знал прекрасно, что никто никому ничего не должен. Что-то не верилось, что Страм ничего не знал о случившемся. Начальство и коллеги относились с пониманием, а Хоффману никакого понимания было не нужно, более того, хотелось вбить это понимание туда, откуда оно появилось, и ногами утрамбовать. Марк сам себе казался как-то не очень удачно оживленным зомби, первым опытом криворукого колдуна-недоучки. Он продолжал жить — то ли кому-то назло, то ли себе самому в наказание. Страм выбил его из колеи, ведущей в никуда, заставил высунуть нос из покойницкого болота. Хоффман проснулся после длительного кошмара, но вовсе не был благодарен тому, кто вздумал это прервать. Не один час Страм с ним возился, как с неразумным младенцем, как с сопляком-одноклассником, облевавшим взятый напрокат ради выпускного смокинг. А потом им даже стараться не пришлось, чтобы исчезнуть из жизни друг друга. Хоффману хватало дел. Бесчисленные рукопожатия, похожие на иудины поцелуи. Тысячи стаканчиков с кофе, десятки тысяч летальных доз профессионального сочувствия, тухлое мясо во вскрытых по жалобе соседей квартирах. 3. Хоффману казалось, что Страм больше поблизости не появится. По крайней мере, не в ближайшее время. Пока их с Джоном художества еще не вышли из берегов. Вокруг него образовалось пустое пространство, хотя в баре было людно. Как будто люди чувствовали его болезнь и боялись заразиться. Джону они с Амандой подходили идеально. Сироты без корней и без прошлого, застрявшие каждый в своем промежуточном возрасте или просто в промежности, тупо пытаясь выбрать между ничем и ничем. Сегодня Хоффман не просто пил, он чистил свою память — от всего, случившегося в этом году, от прошлого, от своей жалкой жизни — перепутанной, спекшейся, перегоревшей. Он плохой ученик — мастерство так и не пришло с практикой. Уилл грохнул на стойку его последний стакан на сегодня. Хоффман прекрасно знал свою норму, а раньше-то и предположить не мог, что на пороге пятого десятка придется прятать от кого-то страсть к выпивке. Да теперь это уже и страстью назвать было нельзя. Анестезирующее действие алкоголя давно уже сошло на нет, задолго до того, как маятник разрубил Сета пополам. Смерть Анжи разбила его жизнь в мелкую крошку. Или нет? Джон говорил, что именно это событие придало смысл существованию Марка, подтолкнуло в нужном направлении. Нужном самому Джону, ну разумеется. Ему, а не Хоффману. *** Джон обещал реабилитацию, общество анонимных алкоголиков, куда Хоффман, конечно, и носа не покажет, тоже ее обещало, только вот где она, реабилитация? Джон говорил, до нее рукой подать — только руки, видимо, слишком коротки. Теперь Хоффман напивался не каждый день. В трезвые ночи он ворочался в кровати, пока простыни не свивались в тугой жгут, пялился в потолок, накручивал круги по квартире. Все двадцать лет его работы детективом мутировали в совершеннейшую бессмыслицу, никому не нужный кусок времени, жалкий и извивающийся, как разрубленный лопатой червяк. Двадцать лет жизни никак не желали тонуть на дне стакана. А Хоффман старался. Видит Бог, он действительно старался. Должен же и для него быть хотя бы кто-то, кто мог бы вытравить или как-нибудь, пусть не бескровно, отрезать к хренам собачьим его одиночество и отвращение к себе, но Марку попался только Джон, который понятия «бескровно» не признавал вообще. *** Злоупотребление алкоголем представляло бы проблему, собирайся Хоффман дожить хотя бы до шестидесяти. Вся его жизнь после смерти Анжи — одна и та же работа, одно и то же одиночество, такая вот награда за выслугу лет. Все эти годы Марк терял и теряет тех, кого должен был защищать. Он законченный неудачник, никому, кроме призраков, не нужный. Убитые и не отомщенные — теперь его единственная семья, которая пополняется с каждым годом. Хоффман направился к выходу. Улицу шатало во все стороны. Он потащился на ватных ногах к своей машине, поравнялся с ней и поплелся дальше, в грязные проулки, туда, где ему самое место. Марк сам не знал, куда идет — как и все последние годы. Где-то вдалеке проехала патрульная машина. Хоффман схватился за обшарпанную стену, наклонился, ожидая, что сейчас проблюется. Ничего подобного. Сунул пальцы в рот — опять никакого эффекта, только слезы чуть из глаз не брызнули, и кровь прилила к голове. В этот момент кто-то опустил руку ему на плечо. Хоффман тут же попытался стряхнуть ее. Какой-то мужик, наверное, из сраных любителей лезть не в свое дело. Марк, может, и двинул бы ему в рожу, но придержал кулак, рассмотрев, кто там стоит на его пути. Чертов Страм со своей вечной усмешечкой, весь словно сшитый на заказ; несмотря на позднее время, вычищенный и наглаженный. — Твоя любезная соседка сказала, где тебя искать, — сообщил Страм и уцепил Хоффмана за локоть, повлек к машине, как пьяную деваху, только и думающую о том, где и как расстаться с трусами. — Сказала, ты где-то нажираешься. Я нашел тебя всего через полчаса после начала поисков. — Поедем на моей машине, — сказал Хоффман и, кое-как справившись с дверью, плюхнулся на колени прямо на мокрый асфальт, устроив голову на водительском сиденье, и захрапел. Страму пришлось немало повозиться, чтобы спихнуть его оттуда, за руку протащить вокруг машины и усадить на пассажирское место. Хоффман выпрямился и уставился мутным взглядом в боковое зеркало. Город полыхал неоновыми вывесками, горел, говенное человечье гнездо, совсем не так, как Хоффману бы хотелось. *** Через десять минут они уже ехали в лифте, Хоффман вихлялся из стороны в сторону, кренился то к одной стене, то к другой, Страм только успевал его подхватывать. Когда лифт остановился на нужном этаже, Питер сгреб Марка в охапку, а тот сообщил, что не желает, чтобы его снова завалил в лифте какой-то там гнусный извращенец. Страм много раз от него слышал пьяные бредни, а потому не обратил на них никакого внимания и запихнул Хоффмана под холодный душ прямо в одежде. *** Страм вспомнил про Бесс только ближе к утру, когда она уже вдоволь наобщалась, наверное, с автоответчиком, так что теперь уже все равно, и можно было заниматься Марком дальше. Хоффман дрых в неразобранной постели, непросохшая рубашка прилипла к груди и вздымалась при каждом вздохе. Какое Питеру было до всего этого дело? Но вот так — сделал один шаг, и уже не остановиться. Он собрал по всей квартире грязную одежду и, кое-как рассортировав, запихнул в стиральную машину. Пытаясь разобраться в инструкции, найденной на самом дне корзины для грязного белья, Питер принял решение — больше Марк пить не будет. Еще не поздно отменить запущенную программу долгосрочного самоубийства. Он будет рядом. *** Через час Хоффман соизволил подняться, выползти за Страмом в кухню и спросить, буравя его мутным взглядом, какого хрена тот делает в его квартире. — Я вытащил тебя из грязной канавы, алкаш ты этакий, — спокойно ответил Страм. — Я тебя не просил. Хоффман поджал губы, как старая дева из классического английского романа. Страм подумал, что ему уж точно не должно было быть до этого всего никакого дела. Что можно было просто повернуться и уйти. Или двинуть этой пьяной скотине в рыло, а потом повернуться и уйти. Но его затрясло от ярости, как в прежние времена. Наверное, влияние идиота Хоффмана. В ФБР не терпели тех, кто не умел себя контролировать. Чертов сопляк. Пусть теперь им обоим за сорок. Все равно сопляк. Нахальная ухмылка, вызывающий взгляд. Поставить бы его на колени, да присунуть за щеку так, чтобы дыхание перехватило. Сейчас же дыхание перехватило у самого Страма. Марк все еще вызывающе пялился на него, скрестив руки на груди. Может, как раз того и ждал. Хоффман все еще улыбался, когда левый кулак Страма врезался ему в солнечное сплетение. Ухмылка пропала, только когда Питер стер ее кулаком. Марк согнулся пополам, но Страм, ухватив его за волосы, заставил распрямиться. — Нравится? — Нет, — снова осклабился Хоффман. На его губах надулся кровавый пузырь и тут же лопнул. Снова слишком похоже на старые времена. Страм рванул его на себя, осознавая, что будет обо всем этом жалеть, но пожалеет еще больше, если не попробует. Мужика он ни разу не целовал, чтобы не передумать, зажмурил один глаз и ткнулся наугад. Губы у Марка оказались мягкие, как не у всякой девки. У крови Хоффмана был самый обыкновенный вкус. Страм пытался, но не мог вспомнить группу. Что-то совсем банальное. «О»-отрицательная. Наверное. Питер заломил Хоффману руку и вмял того животом и грудью в кухонный стол. Марк по-прежнему был шире в плечах и тяжелее фунтов на сорок, но Страм с ним справился без особого труда. Кое-как, отчаянно спеша, расстегнул на нем рубашку. Штаны у Хоффмана держались на подтяжках, которые, спущенные с плеч, болтались теперь аккурат под его задом. От этого зрелища у Страма все поплыло перед глазами. Питер навалился на Марка, просунул руку ему под живот и отстегнул крепления. Сзади застежка никак не поддавалась, Страм заворчал от нетерпения и изо всех сил дернул. Получилось. Чертовы подтяжки остались у него в руке. Задрав на Хоффмане рубашку, надавливая ладонью левой руки на загривок, не давая подняться, он коротко размахнулся правой и с оттяжкой хлестнул сопляка по спине. Кое-где металлические застежки до крови прорвали кожу. Страм замахнулся еще раз и еще. После третьего удара он с трудом заставил себя остановиться. Конечно, Хоффмана надо было как следует выдрать. Только сделает он это по-другому, не портя шкуру. *** Питер ткнул его мордой в стол, да, спасибо, напомнил, что все по-прежнему. Боли не было, но спину Страм ему раскровянил, это точно. Горячее и липкое стекало по хребту, скапливалось лужицей между лопатками. Страм вдруг сунул ему в рот какие-то железяки, и еще непонятную хрень, вроде эластичные полосы ткани. Марк заржал бы, если бы мог. Это же его собственные подтяжки. Страм едва не порвал ему губу, и так уже разбитую, острый край застежки впился в язык. Впрочем, едва ли ему было сейчас больнее, чем Аманде Янг, когда та в последние секунды измазанными чужой кровью руками срывала с головы «медвежий капкан наоборот». Девчонка со всем справилась, пусть у нее и остались шрамы, а сам Хоффман уже не первый год при столкновении с трудностями падал на колени и прилежно отсасывал. Сейчас все развивалось по привычному сценарию. Может, именно поэтому двинутая девица вспомнилась, когда Страм возился с его и своей одеждой. Самое смешное, что гомиков Хоффман не понимал вообще. Особенно пассивных. На протяжении всей его карьеры копа Марка как только не раскладывали. Сначала начальство нагибало по-всякому, потом за него взялся Джон. Так пусть уже теперь Страм доведет дело до конца. Безупречный, подтянутый и идеально отглаженный примерный христианин из респектабельного пригорода, оказывается, тоже может сорваться. Да еще как. Особенно если об этом потом никто не узнает. Его, Хоффмана, предки жопу рвали, чтобы соответствовать идеалу. До сегодняшнего утра свою собственную ему было бесконечно жаль. Питер комком сунул ему в рот чертовы подтяжки, передумал, выдернул, едва не разорвав Марку рот как у этого, как там его… Подтяжки снова оказались у него во рту, Страм натянул их, как удила у норовистой кобылы, прихватил волосы на затылке, ткнулся своим членом между его ягодиц. Джон говорил, все заслуживают шанса. Все без исключения. Вот такого, видимо, шанса заслуживал сам Хоффман — на грязном кухонном столе его выебет бывший напарник, бывший друг, предварительно выпачкав зад кровью и слюнями, добытыми из его собственного рта. Шанс или наказание? Как в те времена, когда они оба были законом, живым, действующим, а не той мертвой херней из пыльных книг. Они оба были — каратели, наказание в их исполнении было неотвратимым, никакие адвокаты не отмажут, никого под залог не отпустят. Хоффман не пустил в ход зубы, когда Страм и впрямь сунул ему в рот пальцы, в рот, а потом и в зад. Это было как раз то, чего Марк заслуживал. Обкончать бы Страму его безукоризненно вычищенные ботинки, вот тогда все было бы действительно совсем как надо. **** 4. Механизмы, сконструированные Джоном, безупречны. Уникальны, как и его собственное убийственное безумие. Детали подогнаны идеально. Никаких, к дьяволу, неожиданностей. Если имеешь дело с Джоном — все только так. Эти машины смерти их всех переживут. Даже те, что собирали сам Марк и Аманда. Ущербные, но все равно совершенные. Джон говорил, никаких случайностей не будет. Понять бы, что именно он планирует, но им с Амандой слабо. Точнее — Хоффману слабо, а ей — так и просто не нужно. К чему все эти детали? Она просто хочет верить и верит, такая таблетка для нее слаще любых других. *** Все вокруг него умирали до назначенного природой и вредными привычками срока. Эрик ждал своего часа в полном крыс подвале. Кэрри что-то говорила, доказывала, молодец, пока еще не сломалась, не устала верить, что Мэттьюс жив. Хоффман, когда у него находилось время, удивлялся способности женщин чувствовать такое — равно как и их способности выбирать тех, кто так или иначе приведет к краю, за которым — пустота, к гибели. Говоришь кому-то: «Не ходи, не говори, не делай, не встречайся, иди домой, не отвечай на звонки». Никакого эффекта. Все равно делают, и говорят, и встречаются, и суют голову в петлю. Говоришь: «Не делай этого, а то истечешь кровью, задохнешься, получишь пулю». Бесполезно. Механизм умирания для Эллисон Керри был запущен задолго до того момента, как она очнулась в объятиях очередного смертельного шедевра Джона. Точнее, вовсе не Джона — Аманды Янг. *** Хоффман вполне себе представлял, что увидит, и то его чуть не вывернуло. Ригг снова кинулся в непроверенную дверь, еще на несколько шагов приблизился к терпеливо ожидающей его пустоте. Никто никого не слушал. Пропуская предупреждения мимо ушей, все они говорили, что знают, как надо. И уходили умирать дальше. Было бы удивительно, если бы поблизости опять не появился Страм. Можно сказать, им пришлось знакомиться заново — так мало осталось от них прежних. Если бы все было так просто — раз и все, и не отходя от кассы, — прах к праху, пыль к пыли, Марк бы ни секунды не раздумывал. Но, к сожалению, его воображаемый ежедневник все распухал от записей. Слишком много забот. 5. Где-то там Джон Крамер утаскивал в могилу все его тайны. Все, да не все. Конечно же, Хоффман получил от него последний подарок. Кассету легко раздавить в кулаке, но что это изменило бы? Где-то там, в синеватом холоде, под бездушным светом бестеневых ламп Джона ждала Аманда. На ее труп Хоффман взглянул только мельком. Спасибо, хватит. Спасибо, в ее желудке ничего такого не оказалось. Несчастная сучка. Впрочем, ей повезло — ушла одновременно с Джоном. Хоффману же осталось разгребать последствия. *** Марк исправно высидел всю пресс-конференцию, кивал в нужных местах с механической покорностью батареечного зайца, а покровительственные улыбочки с чужих физиономий очень хотелось счистить до костей при помощи какого-нибудь из творений Джона. Но надо было сдерживаться. Сколько еще всего нужно было успеть, а усталость вдавливала в сиденье, тянула книзу, залепляла глаза. Впервые за долгое время ему хотелось спать так сильно, что приходилось отчаянно бороться со сном. Колесики мыслей крутились не в том направлении и не с той скоростью. Опять несвобода. Сколько еще сюрпризов ему предстоит огрести от Джона? Бог готов был убить своего единственного сына, что и сделал, да так, что об этом не забывают аж два тысячелетия. Сколько лет будут помнить Джона, и во что это обойдется самому Хоффману? Аманда, чокнутая сучка, была бы счастлива гораздо дольше, если знала заранее, чем все закончится. Джон мог бы и подкормить влюбленную бедняжку этим знанием, но не счел нужным. Несколько раз Хоффман все же брал на себя труд выслушать ее жалкие наркотические бредни. Аманда говорила, что Джон просто обязан ее убить и тем самым позволить ей остаться с ним навсегда, только так они смогут быть вместе. Мисс Янг готова была играть в какие угодно игры — лишь бы быть ему нужной. Но Джону Крамеру, как оказалось, не был нужен никто. Хотя — «в девочке что-то есть». В девочке действительно что-то было: своим прожженным наркотой мозгом она все понимала, но продолжала надеяться. Вот ведь несносная идиотка. У Джона к ней не было никакой жалости. И к себе самому у него тоже жалости не было, в противном случае Хоффман был бы невероятно удивлен. Аманда доверяла Джону без каких-либо условий. Марк видел, как ей больно, но он и руки бы не протянул даже для того, чтобы вытащить ее из пропасти или спасти из горящего дома. И даже не потому, что она эту руку ему бы по локоть отхватила. Мисс Янг переламывалась, кишки ее медленно закипали, а боли все равно постоянно не хватало. *** Что-то такое в мисс Янг и правда было. Джон нашел ее сам, хотя обязанность подбирать игроков давно уже перешла к Хоффману. Сейчас ей всего на три года меньше, чем было бы Анжи, останься та в живых. По его мнению, Аманде Янг никогда не вытянуть выигрышный билет, все ее игральные кости, сколько ни бросай, сверкают пустыми гранями. Но Джон нашел ее сам. Остальных находил Хоффман и, получив одобрение, вылавливал. Теперь он охотился на них не как коп. Никаких там прав на один звонок, никаких трепливых адвокатов и засыпающих от скуки присяжных. Ловить будущих подопечных стало гораздо проще, когда он сам стал таким же. Конечно, можно было поднять кое-какие связи, чтобы чертова ублюдка Сета придавили в камере, только этого было бы недостаточно. Хоффман сравнялся с теми, кого обязан был вылавливать, когда вышел из заброшенного здания, оставив в нем располовиненного убийцу сестры. И потом, когда сидел в мастерской Джона с дробовиком у подбородка, он чувствовал себя жертвой долбаного педофила, и едва не рассмеялся, услышав: Ты знаешь, что мне от тебя нужно? *** Один из таких вечеров с Амандой до сих пор ему вспоминался, как будто, копаясь в этой помойке, можно было выудить хоть какой, а ответ, что же делать дальше. Джон не смотрел в их сторону, погруженный в свои чертежи. Бог отвернулся от людей, и те вовсю забавлялись с атомными бомбами и выжирающими мозг телешоу. Хоффмана это все достало, еще в тот момент, когда девчонка вдруг начала выть и колотиться, а Джон даже головы не повернул. Тогда Марк взял ее за шиворот и несильно приложил об стену. Как ни странно, помогло. Ненадолго — после вытья и криков мисс Янг захотелось пообщаться. Она говорила про любовь, брызгая слюной и кровью во все стороны. «Любовь и всякое дерьмо, такое, блядь, что потроха плавятся, а ничего не сделаешь, из себя не вытравишь, это не колоться бросить». Аманда говорила и говорила, изредка вытирая рукавом разбитый нос. «Любовь — просто такое стремление к смерти», сообщила она, как будто это была какая-то драгоценная истина. И вот теперь мисс Янг и вправду подошла очень близко. «Вот нафиг это все, как угодно, только бы Джон жил еще долго, только бы… Только бы не бросал, потому что я не знаю, куда идти и что делать. Если без… Больно, и страшно, я привыкла, только не отнимайте, отдам что угодно. Если ты убьешь меня, Джон, тебе все-таки придется на меня посмотреть. Увидишь, что я тебе тоже нужна». Бедная глупая девчонка. Но только Хоффману уже давно никого не было жаль. *** Любовь — такое стремление к смерти. Хорошо сформулировано, дорогуша. Хоффман помог Аманде приблизиться еще на несколько шагов. Он бы дорого заплатил, чтобы посмотреть, как она вскрывает конверт и читает, рыдая, глотая сопли, хихикая, как сломанный клоун. И оставалось только пожелать этой девочке, чтобы сбылось все, что она там себе загадывала — как в детстве, с именинным пирогом и свечами, впрочем, сомнительно, что ее дни рождения проходили именно так. Когда они еще разговаривали, Аманда вывалила ему полный ящик гнилых воспоминаний детства, замечательно, блядь! Они тусовались у тощей Марлы, по телеку показывали «Кэрри», вся компания ее торопила, мол, пора идти, надо поспешить, скорее надо замазаться, а она не отрываясь на экран пялилась, и что такого было в этом старье, которое сняли какие-то старикашки еще до ее рождения? Но Аманда доперла, и пока Педро, Марла, Луис и Хлои твердили: «Надо бежать, спеши, дура», она все сидела, уцепившись за подлокотники — ну как такое возможно? Кэрри, эта жуткая страхолюдина в крови по уши — неужто не заслужила права на возмездие, ведь с детства копила купоны оптовых скидок на чужие потроха? Сисси Спейсек в крови с головы до ног, нет, сама Кэрри Уайт, дьявольская тинейджерша в темно-красном, которое до того было нежно-розовым, неужто не заслужила своего права на месть, разве всеми кишками своими не оплатила этот кредит доверия? Аманда все выла и выла, глядя, как Кэрри Уайт обнимает свою ебанутую дохлую мамашу и покорно умирает под горящими развалинами дома, пока кто-то не поступил просто и по ситуации, и ее вопли («Нет! Нет-нет-нет!») не заглохли сразу после того, как вилка была выдернута из розетки. Да, они правы. Надо было спешить. А всякую хрень надо выбросить из головы. *** Такая живая картинка. Хоффман понимал — девчонка не врет, эта изолгавшаяся наркоманка все свое вранье оставила на полу той комнаты, в которой Джон вручил ей свой бесценный подарок. У этой девочки и правда не было ни единого шанса. Она безоговорочно верила Джону, тому, кто в итоге за ручку подвел ее к обрыву, а потом толкнул в спину, любила его слишком сильно и доверяла, глупая, думала, что и ему тоже нужна — просто потому, что он ее понимает и знает все о той навозной куче, в которой она существует. Но для Джона Крамера это был совсем другой интерес. Хоффман помогал ей устроить Эллисон в ловушке. Он ничуть не сомневался, чем все это закончится, когда мельком посмотрел на Аманду и увидел, как в ее глазах вспыхивает тщательно маскируемое торжество. Текст записи придумывала тоже она. Хоффман только удивлялся, прослушивая кассету. Мертвая внутри, ну надо же. Мисс Янг внутри тоже мертвая, кто бы спорил — может, именно поэтому ей хотелось наказать Кэрри, да так, чтобы с гарантией? 6. У Хоффмана оставалось еще много забот. Слишком много. Девчонка Денлон, к примеру. Вот уж кто действительно заслуживал шанса. Только вот чего она и впрямь не заслуживала — так это оказаться в игре Джона. Тот не делал никаких скидок на малолетство. И никто, кроме него, Хоффмана, не был в этом виноват. Джон замечал и запоминал любые мелочи, интересовался всем, что ему попадалось, даже на смертном одре. Марк увидел Корбетт Денлон, когда вслед за Тэппом допрашивал доктора Гордона. «У меня мало времени», говорил Лоуренс Гордон. «Я не понимаю смысла ваших вопросов. Меня ждут пациенты». Один пациент ждал его с особенным нетерпением. *** Надо было просто пройти мимо. А Хоффман не прошел. В тот день Джефф притащился в больницу и устроил Линн безобразную сцену прямо в приемном, орал, что нянька не явилась, а ему давно пора на работу, и вот теперь пусть Линн как хочет, так и решает проблему, буквально впихнул ей в руки дочь и быстрым шагом двинул на выход. Линн как-то затравленно огляделась, придавленная лавиной всепонимающих взглядов, и, что-то прошептав на ухо девочке, пропала из виду. Корбетт осмотрелась без всякого любопытства и села на свободное место в углу. Медсестра за стойкой помахала ей рукой и улыбнулась. Корбетт не тронулась с места, только слабо помахала в ответ. Поймав взгляд Марка, девочка нахмурилась и пояснила: — Папу срочно вызвали на работу, а Бренда не пришла. Девочка была умнее большинства сверстников и знала прекрасно, что с незнакомыми разговаривать нельзя. Даже в людном месте. Даже там, где каждый уголок давно знаком. Наверное, в ней просто слишком давно зрел протест, стремление наплевать на все предупреждения, желание проверить — будет ли родителям все равно, если с ней что-то случится. Хотелось покарать их за невнимание, за ворох покрытых пылью сочувственных писем, что уже черт знает сколько грудой лежали в гостиной на самом видном месте, за то, что мама и папа забывали, что не разговаривают друг с другом, только чтобы поскандалить. Вот так они и познакомились. *** Похоже, Джон умел не только предугадывать чужие поступки, а еще и читать чужие мысли. Никакой мистики — просто отменная наблюдательность и умение складывать картинку из ничего не значащих мелочей. Хоффман понимал — все из-за него. Джон ждал, исподтишка наблюдал, посмеивался. Даже с кислородной маской на лице, подключенный к поддерживающим жизнь аппаратам, Джон Крамер разрабатывал сценарии своих игр. — Ты нашел мне еще двоих игроков. Эти люди остро нуждаются в исцелении. Доктор Денлон отличный специалист, если, конечно, заставить ее об этом вспомнить. *** Надо было тогда просто пройти мимо. Всякие горе-родители и их дебильные проблемы его не касались. У этих двоих были все шансы жить дальше и во всем винить друг друга, но только не себя. Хоффман мог бы представить, как они сидят рядом — Аманда и Корбетт. Корбетт и Анжелина. Молодая мать и дочка. Или сестры — если младшая родилась у родителей, давно справивших сорокалетие. История, оборванная на полуслове — и история, которая только что началась, и не оборвется, потому что теперь уже он об этом позаботится. Раз кругом виноват — то ему и исправлять ситуацию. Он тоже заслуживает своего шанса. *** Девочка Денлонов вовсе не обязана была доверять ему по умолчанию, на его месте мог быть кто угодно, кто первым добрался бы сюда. Темная комната с низким потолком окружала ее как внутренность склепа. Марк думал о девочке почти все время, что провел привязанным к стулу, уговаривал потерпеть, хотя, конечно, она не могла этого слышать. Корбетт обхватила Хоффмана за шею, свободной рукой прижимая к животу страхолюдного медведя. Кто знает, сколько ночей теперь она будет спать с открытыми глазами, но в те минуты, когда Марк тащил ее на выход, оставив мертвые тела и запертого Страма — это все потом, он займется этим позже, — Хоффман действительно надеялся, что все исправил. И почти не врал, когда говорил Корбетт, что теперь все будет хорошо, потому что оставалось еще время до того момента, когда звонок Хеффнера (**) сдернул его с места. Не то чтобы Хоффман всерьез рассчитывал вытащить хвост из капкана, но все же ему хотелось надеяться. =Fin= люминол (*) — вещество, которое светится в ультрафиолетовом свете, если присутствуют некоторые органические компоненты, в частности — кровь, даже если на месте преступления кто-нибудь поработал тряпкой. Хеффнер (**) — один из патологоанатомов, которые производили вскрытие тела Дж. Крамера и обнаружили в его желудке кассету c «завещанием для Хоффмана».