Увы

У него в уголках глаз сейчас капилляры взорвутся, а в ушах сейчас такой шум, что он Бога молить готов ради того, чтобы оказалось, что ему послышалось. Мышцы вмиг напрягаются, будто готовится к резкому скачку, а пальцы сжаты в замок. Клаус надеется, что так будет легче. Легче не становится. ― Я уезжаю, Клаус, ― её голос слабый и приглушённый, но даже сейчас он мелодичен и прекрасен. Клаус не удивляется. Но Клаусу и не становится легче. Она прижимается плечом к стене, и в этой позе, будто, невысказанный упрёк, усталость, отчего древнему хочется кинуться на колени и расцеловывать каждую костяшку на её кистях. Лишь бы не ушла. Только бы осталась. ― Почему? ― его голос настолько хриплый, что кажется чужим до неузнаваемости. Новый джемпер вмиг начинает казаться неудобным и колючим, как мохнатые иголочки ёлки, что стоит в гостиной. Он же только сегодня утром украшал её, хотел найти такие игрушки, какие бы сочетались с аквамарином её глаз. А сейчас он смотрит в потухшие камни и не видит в них привычного блеска. ― Потому что не люблю, ― скорее шелест листвы опадающей надежды. Это не Кэролайн говорит. Это счастье Клауса трещит по швам. Перед её глазами уже собирается пелена непролитых слёз, что просто шпагой в сердце втыкается. Слёзы, означающие её сожаление. Слёзы, объявляющие о конце их сказки. Принцесса уходит из башни в новый мир, а принц, оставленный, скорее, в дураках, поёт отрубленной голове дракона ненужные серенады. Хотя, о чём могла идти речь? Клаус не ровня принцам или королям. Клаус не ровня угольным глазам красавца Тайлера, что любит Кэролайн с начальной школы. Клаус – кровожадный вампир, что унес много жизней на другой свет. И всё же, стоя рядом с Форбс, границы реальности стираются, а сам он оказывается ненужным гусаром, поющим песни под окном. Клаус просто не ровня Кэролайн. Клаус не стоит и вздоха её. Но разве меняло ли это что-либо? Поверьте, нисколько. Останавливало ли это Майклсона, когда он влюблялся в одну лишь улыбку блондинистой особы, чьи глаза отражали фейерверки на тёмном небе? Ничуть. Но, даже зная это, невыносимо больно видеть, как рушится то, чем ты дорожил больше всего. ― Потому что хватит нам играться в диснеевскую пару. Я уезжаю. Иногда Клаусу кажется, что Форбс мысли читает. Она такая умная, эта блондинка. За секунду придумывает миллионы планов, решений. Хмурится, когда сосредоточена, показывая складочки меж бровей. Улыбается, когда он целует её в нос, царапая нежную кожу однодневной щетиной. Ещё Кэролайн Форбс любит есть мороженое: ванильное с орешками, другое в руки не возьмёт. Она пьёт какао, когда ей грустно, но эмоции свои не любит показывать. Ночью ей всегда холодно, из-за чего под кроватью у них есть два тёплых пледа для прохладных ночей. Но, надо сказать, в такие вечера у неё есть в подарок один тёплый вампир с горячими ладонями на талии, так что клетчатые ткани лежат без надобности. Кэролайн Форбс морщит носик, когда улыбается, но сама же этого и стесняется. Она часами может говорить об одной вещи, а потом замолчать на целый день. Она любит играть в карты, но только в то, в чём неизбежно выиграет. А древнему и не жалко поддаться. Иногда Клаусу кажется, что он знает блондинку от и до, но потом лазурь её глаз иссыхает, и всё меняется. Просить остаться жалко и глупо, но если есть шанс на то, что девушка вернётся – он на коленях кожу сдерёт, чтобы тяжёлая дубовая дверь поместья не открылась, впуская холодный порыв ветра. Лишь бы не ушла. Только бы осталась. Но, увы, Клауса нет в списке хороших мальчиков, чтобы Санта исполнил его желание. Увы, но девушка предстала перед ним через мгновенье с чемоданом в руке и грустной улыбкой, тем самым окончательно разбивая сердце на осколки, растаптывая душу. Увы, но одного желания не хватает, чтобы разом всё изменить. А жаль. Увы. В тот вечер в его голове слишком громко и пусто, чтобы услышать, как дом покидают два сердцебиения. Одно такое знакомое, а другое – слабое и быстрое. Он уходит в бар, чтобы утопиться в алкоголе, а на следующий день встречает в подворотне наркоманку по имени Хейли, которую возьмёт к себе и будет слизывать с её губ своё же одиночество. И знаете… Легче не станет. …Он встретит её через год. Всё в том же Орлеане, идущую по широкой улице и ведущую за руку маленькую девочку. Волосы у той цвета пшеницы, и Майклсону больше ничего не надо говорить: это её дочь. Глаза у малышки зеленые, и Клаус со злостью вспоминает зелень глаз Сальваторе-младшего, от чего бутылка в руке его трескается, а осколки впиваются в кожу, ничуть не отрезвляя. Его в поместье ждёт Хейли, а сам он смотрит на удаляющуюся в сторону девушку с ребёнком в руках. По ладони у него текут капли крови, но то, что творится у него внутри – хуже в миллиарды раз. Клаусу сейчас так плохо, что просто выть на луну хочется. Заглушить бьющую по вискам звенящую тишину, которая делает только хуже. Он убегает. Да, древний вампир, убивший сотни невинных, убегает. Бежит от счастья, громких песен в Рождество, от темной ночи, диска луны, от глаз… От аквамариновых глаз, что успевают увидеть его, через секунду спрятавшегося за углом неизвестного дома. Она подумает, что ей показалось: этот город слишком велик для таких совпадений. Он подумает, что счастье его пропало: этот город слишком мал, чтобы в нём жила девушка с аквамаринами вместо глаз. Они разойдутся, как в море корабли. Он будет ещё долго утопать в несчастье и одиночестве. Она – в печали об ошибке. Но Новый Орлеан слишком велик, чтобы эти двое встретились вновь. Но Новый Орлеан слишком мал, чтобы его заметил на карте Санта Клаус для исполнения чужих желаний. Для исполнения двух желаний. А жаль. Увы.