Глупая детская сказочка

— Иди погуляй. Кенни, на черном пальто которого таял снег с улицы, держал под руку свою новую женщину. Она смотрела пустыми глазами, мутно-карими, как застоявшаяся в стакане чайная заварка. Покачнувшись, рассеянно потрепала Леви по волосам горячей влажной ладонью. От крашеных хной волос цвета ржавчины пахло дешевыми маковыми духами и дрянным портвейном. — Какой милый мальчик. Твой сын? — шепнули её красные, как киноварь, губы. — Племянник, — хриплый низкий голос Кенни звучал по-пьяному глухо, тягуче. — Крысеныш мелкий. Кому я сказал — гулять иди, а? Леви уже обувался, накинув на плечи серую куртку, рукава которой были такими длинными, что мели пол, когда он шнуровал ботинки. Распрямившись, Леви молча протянул к Кенни раскрытую ладонь. — Вот ведь попрошайка. В руку ему упали смятые пятнистые банкноты и пара мелких монет — Леви сунул в карман, краем глаза наблюдая, как дядя Кенни ведет свою женщину в полутемную, пахнущую кофе и сигаретами кухню. Было ясно, что гулять придется долго. Леви вышел, плотно запер дверь ключом и стал спускаться вниз, рассеянно считая бетонные ступени. Миновал плохо оштукатуренный темно-серый коридор и с клубами белого пара выскользнул на улицу, в морозный зимний вечер. Под ногами скрипел сухой снег, слабо освещенный мертвенно-белым фонарем у крыльца. Небо над крышами домов было высоким и таким прозрачным, что в космической черноте среди звезд проступали светлые перья облаков. Вдали виднелись алые тревожные огни на сторожевых башнях Стены, что тянулась от горизонта до горизонта. Леви шел среди тьмы, вдоль еле различимого каменного забора. В одном кармане шуршали деньги, в другом холодил руку маленький фонарик — с ним было не страшно, даже когда за два часа до полуночи гасли все фонари и оставались тлеть лишь номера домов да кровавая оторочка Стены. Леви берег батарейки. Под капюшоном куртки уши мерзли и будто горели, нос и щеки щипало. Дыхание белым облаком оседало на воротнике, влажно липнувшем к подбородку. Леви ускорил шаг, чтобы согреться. Миновал снежную горку с тускло поблескивающим ледяным спуском и одиноко торчащего подле неё безголового снеговика, за которым виднелось что-то синеватое. Леви приблизился и понял, что это синел в ночи край стеганой куртки. Смутно знакомый мальчишка катал из сухого, рассыпчатого, как песок, снега шар. Рядом лежали вязаные рукавицы — без них в ладонях снег подтаивал и легче слипался. Отвернувшись, Леви погрузился во тьму переулка и долго плыл в её черноте, пока не вынырнул у островка света. Сияла багровая вывеска «Продукты» на работающей допоздна лавке с забранными решеткой окнами. Внутри было лишь чуть теплее, чем на улице, глухо гудел обогреватель, гоняя сквозняки по узкому серому помещению. На не слишком чистом прилавке лежал хлеб в пакетах, печенье и дурно пахнущая копченая колбаса. Пожилой продавец спал, шумно всхрапывая, откинувшись на стуле у кассы. Леви привычным движением отсчитал мелочь, тихо опустил на прилавок и взял себе немного печенья. Холодное и ломкое, оно хрустнуло в руках, будто тонкий лед. Зимний темный вечер снова поглотил Леви и понес студеным течением обратно к горке. Там, в снегу стоял на коленях, склонившись над чем-то, мальчишка в синей куртке. Леви было это безразлично, но все же он подошел, может быть, потому, что в темном пустом дворе они были совсем одни и казалось, будто других людей вовсе не существует. На белом полотне снега лежала, вытянув кверху окоченевшие скрюченные лапки, синица. Рядом, как капли пролитой крови, вмерзли в лед ядовито-красные ягоды рябины. — Хочешь её похоронить? — голос Леви звучал сипло, приглушенно. — Хочу её оживить, — мальчик обернулся и растянул в улыбке пепельного цвета замерзшие губы. По большим, голубым, как летнее небо, глазам и широким светлым бровям Леви узнал его: сосед, что живет этажом ниже, тихий домашний мальчик, сын школьного учителя. Эрвин, вроде бы. — Оставь её. Синица — к смерти родственника. Примета такая, — рассматривая его простое, с крупными чертами лицо, сказал Леви. — Я все равно её заберу, — Эрвин завернул птичье тельце в рукавицу и осторожно поднял. — Ты ведь Леви из нашего дома? Почему ты гуляешь так поздно? — Не твое дело. Сам-то что на улице делаешь? — Отца жду, — нервно дернув плечом, ответил Эрвин, неуклюже стянул с шеи толстый шарф и сунул Леви. — Укутайся. Холодно, а ты без шапки. — Ты меня за мелкого держишь? Рослый, на голову выше Леви, Эрвин посмотрел на него сверху вниз, но с таким искренним недоумением, что вопрос сам собой испарился вместе с белыми клубами от дыхания. Голубые глаза в оторочке неровных ресниц были чистыми и наивными. — Что-то твой отец не идет, — неловко проговорил Леви, переминаясь с ноги на ногу, пальцы в ботинках так озябли, что казались холодными деревяшками, приставленными к стопам. — Не идет, — тихо откликнулся Эрвин и огляделся, бережно прижимая к груди замерзшую птицу. — Заглянешь ко мне в гости? — А твой отец не будет против? Леви сторонились соседские ребята, а их родители скользили по нему настороженными цепкими взглядами. Потому что его дядя служил в особом отряде военной полиции, был одним из людей в блестящих лаковых сапогах, черной форме и всегда при оружии. Но Эрвин только покачал головой и взял Леви за руку, мягко сжал его заледеневшие пальцы своими, чуть влажными, горячими, и повел к дому. — Ты чего? — проворчал Леви. — Чего? — не понимал Эрвин, шапка сползла ему до бровей, нос на морозе становился все бледнее, губы белели. Леви смолчал и не стал объяснять, что держаться за ручки — это для малышей или девчонок. Эрвин, кажется, жил в своей собственной вселенной, где никто не запрещал ему стискивать широкой жаркой ладонью ладонь Леви. Эрвин вел его сквозь зимнюю ночь, плавно сменившуюся тьмой коридора, а от ступеней воняло пролитым пивом. Леви проводил взглядом картонку у мусоропровода между пятым и шестым этажами — он иногда сидел там, когда дядя Кенни велел «гулять». Дома порой собирались мрачные, не вполне трезвые полицейские в черной форме, они начинали что-то обсуждать в полголоса, глядели друг на друга исподлобья, рассевшись на табуретах в кухне. Тогда хмурый Кенни указывал Леви на дверь, мол, взрослым нужно поговорить, не мешай. Однажды Леви пришлось оттирать с деревянных досок пола небольшую, но густую и будто въевшуюся, как кислота, лужу темно-красной крови и капли с серых стен. В кухне тогда отчетливо пахло дымом и порохом. Кенни молча тянул спиртное из стакана. Тряпка елозила по полу, вода в ведре окрашивалась в бурый цвет. Пальцы Леви были в чужой крови... — Пришли, можешь не разуваться. У нас не убрано. Извини, — голос вывел Леви из оцепенения. Эрвин улыбался и вел его вглубь маленькой, темной, странной квартиры. Лампочка то загоралась, то гасла, высвечивая хлам и сломанную мебель. Леви переступал через раскиданные по полу книги с выдранными страницами и осколки от стеклянных дверок развороченных шкафов. На смятых листах виднелись грязные отпечатки больших армейских сапог. В комнатах висел дым от самокруток, на столе в тесной комнате горками лежал серый пепел и окурки. Леви посмотрел на Эрвина вопросительно, выпустив его ладонь. Их пальцы расплелись, руки разжались, и у Леви осталось странное тянущее чувство потери и холодок под сердцем от дурного предчувствия. — Обыск был утром, — неохотно проговорил Эрвин, устраивая окоченевшую птицу на батарее под окном, подложив свой свитер и завернув его так, чтобы синица не свалилась с края. Скрюченные серые лапки с длинными коготками торчали из вороха ткани, слабо желтели перья на груди. — Отца забрали. Говорят, у нас дома есть запрещенные книги. — Отец у тебя — политический преступник? — Леви не нравилось, как это звучит. Дядя Кенни и его собутыльники в черной форме часто повторяли «политический преступник» и многозначительно переглядывались, звеня стаканами. — Он — учитель в школе, — сказал Эрвин и устало провел ладонью по лицу, убирая слипшиеся от тающего снега волосы со лба. — Я приготовлю нам горячий чай. Никак не согреюсь. Леви ждал его, опустившись на колени и прижав ладони к теплой, шершавой на ощупь металлической батарее. Негнущиеся пальцы ломило так, будто кровь в них обратилась в лед и разорвала сосуды, но поначалу боли не было, потому что её заглушал холод. Мертвая синица в мотке ткани лежала неподвижно, проглядывало её серо-белое оперение и светлые щеки у маленького темного клюва. За окном шумела вьюга, а свист закипающего чайника казался далеким и глухим. — Птица не оживет, — утвердительно сказал Леви, принимая от подошедшего Эрвина дымящуюся кружку — сладковато потянуло крепким свежим чаем. — Развяжи шарф и расстегни куртку, — будто не расслышав его слова, мягко велел Эрвин, сев рядом, прислонившись плечом к батарее. — Так будет теплее, а то одежда влажная от снега. — Чего ты меня поучаешь? Леви снова поймал себя на том, что не может всерьез злиться, глядя в чистые, прозрачные голубые глаза. Вокруг черных сузившихся зрачков проглядывал зеленоватый ореол, отражались в радужках ресницы и вся комната — даже нахохлившийся хмурый Леви был там. — Печенье хочешь? — Леви вывернул карман и достал раскрошившиеся кусочки, слабо пахнущие корицей и ванилью. Протянул на ладони. — Спасибо. Они просто сидели под батареей в разгромленной квартире, пили чай, слизывали с пальцев мелкие пряные крошки печенья. Тикали на стене часы. Вторя им, что-то тихо постукивало, шуршало, шевелилось, и Леви не сразу осознал, что это. Дернулся, когда по его щеке скользнули перья и с громким шелестом крыльев под потолок взлетела перепуганная синица. Птица двигалась неровными рывками, суетилась, всем телом ударилась о стекло окна, забилась, стуча лапами. — Тише, тише. Эрвин поставил на пол пустую чашку, поднялся и ловко, сноровисто, будто такое было ему привычно, поймал синицу своей вязаной шапкой. Сжал крепко, но очень бережно, зашептал ласково, успокаивая: — Погоди, милая. На улице слишком холодно, ты опять замерзнешь. Как оттепель будет — мы тебя выпустим. Эрвин поглядел на Леви счастливо. — Она ожила. Подержи. Я совью ей гнездо. Леви осторожно принял из его рук шапку, из ткани торчала дергающаяся лапка, проглядывали лимонно-желтые перья на груди птицы. Он пальцами чувствовал, как синица трепещет и пульсирует, будто быстро-быстро колотящееся сердце. — Вот так. Давай посадим её сюда, — сказал Эрвин, сложив на верхнюю полку шкафа теплые кофты, полотенце и остатки печенья. Леви молча кивнул, приблизился к шкафу, поднял руки и медленно разжал ладони. Синица выпорхнула и тут же юркнула в неаккуратную стопку одежды. Теперь она с подозрением и легкой неприязнью глядела оттуда, поблескивая крошечными черными глазами. Но крошки склевала и жадно заглотала, щелкая клювом и дергая головой. Птица отогрелась и ожила, но отец Эрвина так и не вернулся, а за окнами в черной ночи мела метель и давно погасли фонари. — Я виноват, что отца забрали, — в сиплом после мороза голосе Эрвина было все больше тревоги. — Принес в школу запрещенную книгу. — О чем книгу? — Об этом, — Эрвин достал из кармана маленькую поделку из белого картона, раскрашенного карандашами, и протянул. Леви взял из его рук и рассмотрел картонную штуковину. Походила она на коробку с паучьими лапами и торчащим вверх проводом. Вдоль корпуса шли ряды тщательно прорисованных заклепок. Выглядело глупо — Леви так и сказал Эрвину, который совсем не обиделся, только погрустнел. — Это луноход, — объяснил он. — Раньше такие машины отправляли в космос на ракетах, чтобы исследовать поверхность Луны. А потом была война, люди построили Стену и в космос летать перестали. — Не летал никто в космос, — Леви скривился. Он не любил мечтателей и выдумщиков. — Летал! — с жаром возразил ему Эрвин. — Сейчас все врут — говорят, что полеты были ненастоящие, что в военное время только слухи распускали, дезинформацию для других стран. Мол, пусть нас боятся, мы уже на Луне побывали! — Военная хитрость. Леви безразлично пожал плечами и хотел вернуть картонный макет, но Эрвин тихо пробормотал: — Оставь себе. — Тогда ты возьми... — смутившись, невнятно сказал Леви и грубо сунул ему в руку свой драгоценный фонарик. Проворчал: — Я — домой. И пошел к двери по хрустящему от осколков полу. Сердцу Леви словно передался трепет испуганной птицы. В кармане пальцы ощупывали хрупкие стенки лунохода. Сделалось тревожно и страшно — так бывает, когда хочешь скатиться с высокой ледяной горки и знаешь, что санки точно вынесет со двора на проезжую часть, под колеса машин. Эрвин провожал. В дверях пожал Леви руку, крепко обхватив двумя большими горячими ладонями. Пальцы его тряслись. На внешне спокойном лице глаза помертвели, а обветренные растрескавшиеся губы мелко подрагивали. Он тоже был напуган. Леви не стал его успокаивать — все утешения могли обернуться пустыми надеждами. — Приходи еще, — долетело в спину. Поднимаясь по лестнице, Леви только неопределенно повел плечами, не оборачиваясь. Дверь в его квартиру была не заперта, в сумраке прихожей торопливо возилась с застежкой на сапоге растрепанная мрачная женщина Кенни. Она, не вполне трезвая, неуклюжими пальцами продевала пуговицы в петли красного, пахнущего вином пальто. При виде Леви пробормотала: — Маму твою знала... Красавица была. Как у тебя, черные волосы, глаза — светло-серые. Жаль, что она умерла. Ей не было жаль маму — она жалела себя саму, такую же пропащую одинокую женщину. Леви протиснулся мимо неё прямо в спальню. Кенни лежал, развалившись на кровати, сползшее одеяло обнажало его торс с четкой сухой мускулатурой и длинные руки с узловатыми пальцами и проступающими венами. На полу стояла откупоренная бутылка коньяка и стеклянная стопка, полная серого пепла и окурков. — Чего тебе, Крысеныш? Кенни смотрел мутными глазами, обычно цепкий и злой взгляд сейчас был мягче, печальнее. — Что с отцом Эрвина? — негромко спросил Леви, в кармане тиская одну из паучьих бумажных лап лунохода. — А я почем знаю? — Кенни осклабился. — Кто он вообще таков, этот Эрвин? — Сосед наш с нижнего этажа. Его отца утром забрали такие же, как ты, все в черном. — Я в отгуле сегодня, на службе не был. Откуда мне знать? — упорствовал Кенни, пьяно сипло посмеиваясь. — Тебе какое дело? — Эрвин — мой друг, — Леви сказал, а только потом задумался о том, что ближе познакомились они только сегодня и ничего общего между ними, наверное, и нет. — Друг он ему, понимаете ли, — Кенни засмеялся, закидывая голову назад, кадык так и ходил на его длинной шее. — Что смешного? Утихнув, Кенни поманил к себе пальцем, а когда Леви неохотно приблизился, ухватил его за локоть. — Нашел, с кем дружить! Сопляк он, сын интеллигентишки. Таким бы только книжки читать да чушь брехать. — Кенни! — Леви редко кричал, дядя был единственным человеком, заставляющим его кровь вскипать. — Эрвин не такой! — Да на что он тебе сдался? — с досадой наморщил лоб Кенни. — Не ори, голова от тебя разболелась. Леви перехватил его руку, стиснул твердое сухое запястье, чувствуя под пальцами чужой размеренно-ленивый пульс. — Сделай так, чтобы отец Эрвина вернулся. Кенни пару раз сморгнул, взгляд его прояснился, расширенные зрачки сжались в две точки, маленькие, как игольное ушко. Он задумчиво ухмыльнулся, встопорщилась щетина на щеке. — Ты еще такой мелкий, Крысеныш. Думаешь, все так просто — дядюшка Кенни решит любые проблемы? Леви молчал и пристально смотрел в его лицо. — Ну чего уставился? — Если ты не поможешь — я вырасту и убью тебя, — тихо сказал Леви. Пару мгновений промедлив, Кенни хрипло захохотал. — Дурья ты башка! Мой, мой племянник! — он прижал Леви к себе, взъерошил жесткой пятерней его волосы. От Кенни пахло табаком, дымом и тяжелой смесью коньяка, женских духов и пота. — Так и быть, утром позвоню своим, скажу, что увалень этот, папашка Эрвинов, обыкновенный задрот. — Его отпустят? — Леви дышал с трудом, щеке было мерзко-щекотно от волос на крепкой голой груди Кенни. — Возможно. Ранним пасмурным утром Леви вышел за пивом для Кенни и долго нерешительно стоял на припорошенном снегом крыльце. Потеплело, крупными хлопьями валил снег с серого низкого неба, скрывал за пеленой далекую Стену. Мир казался бескрайним и монотонным. По свежему снегу Леви ступал след в след с кем-то, кто прошел здесь до него. Тропа вывела сквозь белую круговерть к ледяной горке и одинокому снеговику. А подле, спиной к Леви стоял Эрвин, синел сквозь снег его пуховик. Должно быть, он выпускал отогревшуюся сытую синицу на волю. Леви пошел медленнее. Он знал, что минуту спустя тронет Эрвина за плечо, и тот обернется. Либо с покрасневшими остановившимися глазами и мертвенно-бледным, как пепел, лицом. Либо с мягкой застенчивой улыбкой на обветренных влажных губах и светом в голубых глазах. Леви остановился, учащенно дыша, и протянул руку к Эрвину. В этот момент больше всего на свете он хотел верить в глупые детские сказочки про то, что все на свете будет хорошо.