Будешь моей тюремной женой?

Услышав сигнал к подъему, Евгений нехотя приоткрыл глаза, но через мгновение вновь закрыл их и уткнулся носом в грудь мужчины — было так тепло и хорошо, что вставать, одеваться, брести в душевую, на завтрак, а после на работу совсем не хотелось. Васек испытывал точно такое же чувство, но глаз он закрывать не стал. Напротив, принялся старательно собираться с мыслями, смотреть в упор на мило сопящего юношу, уверенный в том, что через секунду тот вскочит как ошпаренный, отпихнет его и больше к себе не подпустит. Мужчине хотелось, чтобы это приятное мгновение, когда Женя, сонный, еще ни о чем не задумывается и продолжает безмятежно наслаждаться прикосновениями, теплом зека, не кончалось как можно дольше. Но Евгений все же с трудом разлепил глаза, услышав ругань из соседней камеры — кто-то потерял ботинок и напирал на своих соседей, что это те, непременно, украли его. В горле от вчерашних слез было сухо, благо хоть голова не гудела — долгожданный полноценный сон улучшил состояние парня. Осознав, что он спал с мужчиной в обнимку, юноша даже не дрогнул, лишь помрачнел. Но самочувствие у него было хорошее, отчего он стал протирать лицо и не спешил отстранять руку зека, обнимающего его за талию. Васек же сильно нервничал, с напряжением следя за каждым действием соседа. Ему казалось, что вот через секунду он взорвется. Но Евгений медлил: с взъерошенными волосами, как сонный нахохлившийся воробушек, тёр опухшие веки. Зек протянул ему бутылку воды. Тот промочил горло и хрипло сказал: — Спасибо. Было не ясно — благодарность ли это за вежливо предоставленную воду или же за спокойную, полную тепла ночь? Васек поднялся, натянул штаны. Затем почувствовал неловкость. Отчего его мучила тревога? Евгений сидел перед ним равнодушный, вроде бы даже довольный, ничуть не стесняясь, в трусах, на кровати, не выпуская бутылки из рук. Но зека, кажется, как раз и пугала его безмятежность. Лучше бы он ощетинился, зло пихнул его, сказал, чтобы тот держался подальше и не рассчитывал на «продолжение». Вроде бы этой ночью они всего лишь пару раз поцеловались да спали в обнимку — что за глупость? Школьники, и те от такого не переживают. Васек накинул на плечи черную тюремную фуфайку, вытащил из тумбочки папиросы и молча шмыгнул в коридор. Выйдя на улицу, в специальное место для курения, мужчина прислонился спиной к стене и закурил, глядя на яркие осенние листья, гоняемые еще теплым ветром. Зеки рядом, подлизываясь, охотно здоровались с авторитетом. Правда, не все: лишь приближенные к нему; представители низших каст лишь с благоговением кивали ему, как бы боясь своим голосом обратить на себя внимание, отвлечь его от размышлений. Васек вдруг оживился, додумавшись до чего-то, повернул к зекам голову — все (человек двадцать) тут же замолкли, ожидая его слов. — Кто бригадир в мастерской у моего рыжего — известно кому-нибудь? Зеки всполошились, оглядывая друг друга. Вперед выступил один, нерешительный, бритый, с подбитым глазом. Боясь глядеть мужчине в лицо, он кивнул и произнес: — Я знаю. Васек осмотрел его: он был из петухов, все глядели на него с отвращением, на лицо несимпатичный, видимо промышлявший воровством у своих же или стукачеством, отчего в низшую касту и попал. — Найди мне его, — добавил Васек и протянул заключенному бычок. Но сделал он это по-особому: так и оставив окурок зажатым между пальцев, повернув к заключенному фильтром, как бы приглашая докурить, но из своих рук. Просто отдать нельзя. Не по правилам это: петуху да в руки, как равному. Можно бросить на землю, не затушив, а он с твоего позволения подберет. Но Васек все делал по-своему. Зек осторожно приблизился лицом к руке мужчины, чуть наклонился и, даже прикрыв глаза от волнения, сделал затяжку, касаясь губами пальцев заключенного. Для чего Васек угощал кого-то именно так? Хотел больше унизить, повысить свой авторитет? Вряд ли. Такая выходка особо уважения не добавит. Задумайся мужчина, для чего, действительно, это ему нужно? — сам бы не ответил. Что-то черное внутри подсказывало ему, как надо. Нутро слегка щекотало возбуждением, когда зек преклонял голову, касался губами его пальцев. Ведь Васек мог и отдернуть руку, тогда несчастный бы «поджал хвост», «заскулил», прося дать ему возможность коснуться послюнявленного бурого фильтра, втянуть в легкие горькие скудные остатки. Это бы позабавило Васька, разожгло в нем задор, игривость. Может, он и еще раз бы отдернул руку или вовсе, когда зек приблизится лицом, прижег бы ему щеку. Это особая игра — петух, нагнув голову, как бы полностью отдает власть над собой, лишенный даже права отказаться. Прижги его, не прижги — выбора у него нет. И ладно бы Васек еще злорадствовал при этом действе, а он вроде как и сострадает: не прижигал никогда и никого, хотя сколько раз выпадала возможность. А чего он? Повеселил бы толпу, устрашил бы представление о себе. Так нет же, не этого он ищет. Ему нужна человеческая покорность, он наслаждается ею: как хозяин, может — зритель, но не как мучитель. Когда сломленный, ничего не имеющий за душой и в душе, безликий, изъеденный всеми и самим собой, потерявший всякую жалость по отношению к себе человек отдается тебе в руки, а ты его не дожимаешь, а, чуть припугивая, напротив, ласкаешь, — вот такое чувство и нравится Ваську. Не сказать, правда, что с Евгением у него нечто подобное. Там что-то из ряда вон выходящее, оттого он и ходит нервный, пришибленный, — переломилось что-то в нем самом, отчего такое волнение, влечение не к плоти, не к умоляющим пощады и ласки глазам — к благодарности, к ответной нежности. Зек сделал две затяжки, и Васек выбросил окурок. Затем сказал: — Устрой мне встречу с ним, да смотри, чтобы мой рыжий не прознал об этом, понял? — Да, — кивнув, тот мигом вышел из курилки. К слову, папиросы у того были и свои, но с большим трудом они ему доставались. Петух, у которого есть деньги (возможно, родные ему посылают), это уже не петух. Петух — это люмпен в тюремной среде, а со средствами он так низко упасть не сумеет. Например, этот зек добывает сигареты, услуживая кому-нибудь, да еще при условии, что большая часть тюрьмы и близко его к себе не подпускает, плюет ему в лицо. Своим он и прислуживает, тоже низшим, но выше него — как раз тем, со средствами. А сделать две тяги с папиросы авторитета — это особый такой ход. Петух словно всем говорит: вот, смотрите, он мной не брезгует, за человека считает, прислуживать позволяет! Авторитету, кстати, тоже особо с таким любезничать нельзя — зашушукаются зеки, потеряют к нему всякое уважение. Но Васек в этом плане смелый: если ему надо чего от петуха — возьмет, не загордится собой. Правда, тоже в этом осторожен, по-особому «играет», опять же — из рук дал докурить, с одной стороны, и с петухом на контакт вышел, что непростительно, а с другой — вроде и дальше в грязь его втоптал — это уже поощряется. После завтрака, на котором Васек с Евгением сидели молча, зек встретился с бригадиром парня. Тот, мужчина пятидесяти лет, глядел на Васька с недовольством, на словах, впрочем, выразить которого себе не позволял. Кажется, он совсем не боялся, но был умным, а оттого сдержанным. — Не муштруйте моего, — вежливо попросил Васек, стоя в коридоре. — Извини уж, я все понимаю, но работа есть работа. Одно дело в быту поблажки, а какие они могут быть на работе? Если он чего не доделает — нам за него придется. Плохо сделает — отдуваться всем. Ты знаешь правила, я их не нарушаю, — бригадир скрестил руки на груди и прислонился спиной к стене. — Чего хочешь? — Ха. Ты ж понимаешь: если я его от работы огражу, от общей ненависти я его уже не избавлю. Филонить будет — все на него оскалятся. Любимчиком назовут, а я уже заступаться не стану. — Я заплачу так, чтобы хватило на ограждение и от ненависти, и от работы. — Мне твои беляшки ни к чему. Я даже их обменивать побрезгую. Сроку за них, блять, прибавят да как следует. — Я уже давно не банкую. Проси, что хочешь. Мальчика любого, ботинки новые, припас, ряженки, я все могу. — Я за мальчиками не бегал и в своем возрасте начинать бегать не собираюсь, — с отвращением заметил бригадир. — Вещи мне не нужны, припас — да бога ради, ты за кого меня принимаешь? Ряженки — возни больше, чем пользы. К черту, может, мне что и надо, да париться неохота. — Затем он чуть подумал и, испытывая некоторую симпатию к Ваську за то, что он ему не угрожает (а он ждал угроз), сказал: — Переведи его на другую работу, там найдешь, кого подкупить. Я уже прилично отсидел, выхожу скоро. Моя бригада — единственное мое старание. Я хоть что-то делаю, пока торчу здесь, и ломать это не собираюсь. У плохого бригадира и бригада плохая, в моей плохие не задерживаются. Я из них всю дурь выбиваю в два счета. — Я понял тебя, ладно. Не говори ему, что я просил, — сказав это, Васек кивнул и ушел. Дал несколько сигарет петуху, ждавшему его за углом: кивнув, положил на подоконник, отошел, убедился, что зек сумел их забрать. На работе Евгений сегодня был, к всеобщему удивлению, оживленный и трудолюбивый. Бригадир посадил его за швейную машинку. Не то чтобы уговоры Васька на него так подействовали, просто один из работников провинился и удостоился позорного места рыжего. Евгений за машинку сначала боялся браться, но Куцый (тот, что в прошлый раз подбивал к нему клинья) сидел рядом и вызвался помочь. Парень помнил, что ему доверять нельзя, но помощь все-таки принял: под его чутким руководством пришивал резинки к трусам. Куцый много болтал, отчего юноша даже посмеивался и постоянно улыбался. Мужчина совсем не понимал, что творилось в голове у этого парнишки: флиртует он с ним, из вежливости так себя ведет или боится? А Евгений и не задумывался вовсе, просто радовался, что сейчас не находится в опасности да и не шпыняют его особо. Бригадир вдруг страшно выругался на Куцего за то, что он заводит разговоры, мешающие рабочему процессу. Затем наклонился к его уху и тихо, по-отечески заботливо проговорил: — Он же тебе все зубки выбьет. Ты чего, вид делаешь, что не боишься? — А может, это и не вид. Может, и не боюсь. Ха! — Куцый хитро глянул на зека. «Что это с ним? — недоумевал бригадир. — Выходит не так скоро… Полтора года еще, сто раз ему жизнь смогут испортить или сломать вовсе. Подставить, багажа прибавить. Чего он лезет? Больной?» К обеду Васек уже был проинформирован. И не бригадиром: к нему поочередно подходило пятеро зеков, некоторые уже даже и видели, что он все знал, но не сказать боялись — отомстит еще потом: мол, сообщники. — Все нормально на работе? — осторожно спросил Васек, когда они ели. — Да, — расслабленно бросил Евгений, жуя хлеб. Эта непринужденность парня особенно разозлила мужчину. Если бы он сказал это с возмущением: «опять ты лезешь заступаться?» или с нервозностью: «нет, не нормально, но я не признаюсь», а он ответил как ни в чем не бывало, словно ему и правда ничто не мешает. Заплясали у Васька в душе чертята, растопили добела угольки ревности. К вечеру мужчина ходил весь взбаламученный. Он помогал в библиотеке, не выдавал книги: так, расставлял и вечно филонил, никто ему не указ, и других помощников хватает. Долго он думал, как наказать ему Куцего, да так ловко, чтобы и Женька не взвыл, оскорбленный заступничеством, да и тот помалкивал, прижатый к полу, с сапогом на хребте. И все же Васек решил не спешить: как-то слишком уверенно зек действует, словно взаправду имеет против него что-то такое, веское. Нужно выждать и приглядеться.