Будешь моей тюремной женой?

Женя ушел с работы позже, чем обычно. Зайдя в камеру, он не обнаружил там Васька, хотя тот уже должен был освободиться. — Его еще не было? — обеспокоенно спросил юноша. — Нет, — Андрей поправлял свою кровать. — Я видел, он к приятелю заскочил, придет, наверно, попозже. Евгений задумчиво закивал и сел на койку. — М-м… извини. Это я рассказал ему, — добавил мужчина. — Да… ничего страшного. Мы все уладили. Я понимаю, у тебя не было выбора. Андрей помолчал. Затем опустился на нары напротив парня и, сцепив руки в замок, начал: — Знаешь… Я не в том положении, чтобы просить тебя о чем-то, но мне все равно очень хотелось бы это сделать. — Женя поднял к нему глаза. — Если Васек вдруг решит чем-то навредить нам. Можешь ли ты поговорить с ним? — Почему ты так уверен, что он захочет насолить вам? Я не очень понимаю… Все думают, что он просто монстр какой-то. Но вы же живете с нами в одной камере… Разве вы не видите, что это вовсе не так? Да, у него бывают всплески агрессии, но он справляется с ними — более-менее. — Жень… В жизни бывают разные обстоятельства, которые могут заставить тебя быть монстром, даже если ты таковым не являешься. Если событие такого характера случится — Васек им станет. Мгновенно. Мы должны быть осторожны. — Что еще за событие? — Евгений начинал злиться. — Мне надоело, что все вокруг рассказывают мне, какой он страшный. Если вы его боитесь — это не значит, что я его тоже боюсь! Может — вы просто трусы? — Я уверен: если бы я тебя сейчас ударил, он бы меня избил, как Куцего — помнишь? Месяц в санатории. Вот тебе ситуация. Хорошо, я не запугиваю тебя. Лишь признаюсь, что мне самому — страшно. И мне нужна твоя помощь. Прошу, если он решит наказать Хоря… Предупреди меня. — Да в чем дело? Ему плевать на него, уже столько времени прошло! Или он опять перед ним в чем-то провинился? — На этот раз не он… А я. Сказал лишнего. Боюсь, он теперь решит припугнуть меня. — Черт… Ну скажи ему, что ты уже в ужасе и пугать тебя незачем. Меня все это довольно-таки бесит! — Извини, что обратился к тебе, — сухо сказал Андрей и, мрачный, поднялся. Жене вдруг стало совестно. В конце концов, мужчина лишь пытается всеми способами защитить партнера. Наверное, юноша на его месте поступил бы так же. — Если что узнаю — скажу тебе. Обещаю. Зек благодарно посмотрел на Евгения и улыбнулся, щуря довольные глаза. — Спасибо! Времени до ужина еще оставалось много, а Васька все не было. Женя преступил смущение, поддавшись давно мучавшему его вопросу: — А… Как вы с Хорем сошлись? Живем вместе, вы так неразлучны, я все смотрю и жуть как интересно… Как же вы друг другу признались в симпатии, не боясь, что партнер отвергнет? Андрей усмехнулся, но не ядовито, а с чистым сердцем. Юноша сцепил руки, горбясь, понимая, что вовсе они не так близки для таких откровенных бесед. — Что ж, если хочешь, я расскажу, — мужчина вновь опустился на свою койку, напротив сидевшего парня, и, поставив локти на колени, подпер кулаком подбородок. Андрей не боялся признаться, что ему было интересно поведать об этом юноше. Историей этой он ни с кем поделиться не мог, а очень хотелось. Зек этот по своей природе был болтливый, но, тем не менее, за языком следил усердно. Общительным становился только в кругу близких и друзей. В тюрьме из таких у него был только Хорь, остальных он и за товарищей не считал. Лишь только некоторая симпатия теплилась в нем к Ваську. Всей своей гейской чуйкой он ощущал в нем родственную душу. Давно подозревал и все не решался спросить. Андрей подумывал, что они могли бы стать приятелями и делится друг с другом своими чувствами и переживаниями. Хоть с партнером можно поговорить почти обо всем — его самого, их отношения, опасения — хочется обсудить еще с кем-то. Может, совета какого попросить… Поэтому сегодня он неосторожно и поднял запретную тему в беседе с Васьком. Мысленно успел уже отнести его к «товарищам» и оплошал. — Я познакомился с Хорем на первом году срока. Месяцев семь сидел, он — год. Мы с ним особо и не поладили. Так, работа вышла совместная. Дружба у нас пошла, когда нас вместе жить определили. Нас тогда четверо в камере было. Ну, мы как-то с ним стали разговаривать много. На воле похожими делами занимались, сидим за одно — за наркотики, тут, впрочем, добрая половина за них сидит, сам знаешь, убийцам-насильникам другой режим положен. Мне тогда, как сошлись, тридцатник был, ему тридцать три. Возраста одного, взгляды во многом схожи. А главное насчет тюрьмы позиция у нас одна — сидеть спокойно, не высовываться, но от коллектива не отбиваться, себя не ронять. Мы год вместе сидели, и как-то так вышло, что действительно стали общаться друг с другом очень тесно, а всех остальных держали на дистанции. У нас тогда чуть ли не деньги общие были, все друг другу доверяли. Вокруг подмечать стали. В тюрьме не любят, когда зеки группы в группе образовывают, либо ты в стае, либо отдельно, раз сам с кем-то общие дела заводишь в противовес коллектива. Женя не совсем понял и нахмурил брови, глядя на вдохновленное лицо собеседника. Затем он удобнее устроился на кровати, спрятав озябшие босые ноги под покрывало. — Ну, если бы мы поодиночке ходили и одновременно в коллективе — это нормально. А если мы вдвоем сцепились и дела вместе ведем — мы уже получается сильнее каждого члена коллектива. То есть преимущество появляется. Вслух о таком не говорят, но очень не любят. Вышло так, что один дерзкий малый пошутил, мол, про нас, пидрилами назвал, в коридоре, прилюдно. В спину, мол: «ходят, не разлей вода». Это было сильное оскорбление. Могли бы и в петухи угодить, если бы не отреагировали. Но это не тот дерзкий на нас сорваться решил. Это весь коллектив через него с нами заговаривал. Ясно было, что он только общую мысль выразил. Может, его даже нарочно, кто повлиятельней подкупил начать действовать. Мы, может, мешали кому своим преимуществом мнимым. Дело дрянь. В коридоре, полном зеков, обернулись к нему, смотрим на него, а все — на нас. Ждут, что сделаем… Он и не боялся особо. Либо выиграет в авторитете, нас унизив, либо лишний раз перед другими подтвердит свое бесстрашие и дерзкий нрав. Таких у нас тайно любят — когда надо кому отомстить, их с наивысшей спокойностью нанимают, ибо знают — как бы рисково не было, а они дело сделают, если возьмутся — уж не откажутся. Мы тогда знатно его вдвоем отмутузили. В карцер загремели. Но когда вышли — вопросов у зеков больше не возникало. Мы подтвердили свое право на группу в группе. — Но по вам же видно, что не испугаетесь в драку полезть… Особенно двое на одного, — фыркнул Женя. — На что они рассчитывали? — Речь не о физической боли, а о карцере. Это другое. В карцере не просто жутко. После него может досрочное освобождение накрыться. Звонить тебе запретят неделю другую, зарплату не отдадут — там копейки, а обидно… Ставки выше. Если бы не отреагировали тогда — с нами бы дел вести уважающие себя зеки не стали, но в петухи, в общем-то, и не кинули бы тоже… Если подумать. Жить можно было, но как-то знаешь… За душу тогда что ли, задели его слова. Я и так среди ночи просыпался, размышлял, не подумывают ли что плохое про нас? Все-таки мы на виду все парой да парой… — А вы тогда еще не?.. — Нет, тогда мы еще не открылись друг другу, — Андрей провел рукой по своим коротко-стриженным колючим волосам и, подложив под спину подушку, откинулся назад. — Помню случай такой… Мы тогда еще особо ни с кем и не трахались. Активность хоть и у всех по-разному, а у самых стойких — после второго-третьего года начинается. Сначала сидишь, думаешь, выдержишь, не полезешь глину месить, а потом и хочется, и вроде все уже по пояс эту глину месят — чего терпеть? Изредка позволял себе трахнуть кого-нибудь, ну и Хорь так же. Но вот эта тема — табу для нас, тогда о том, что оба зекам присовываем, — молчок. Стеснялись жутко. Но я и говорю — редкость это. Раз в полгода, ну чуть чаще, честное слово! Как-то вечером я запозднился в душ и застал там Хоря с парнем. Они там чуть ли не вдвоем были. В нас обоих тогда что-то переломилось. Как сейчас помню… Ох. Хорь стоит, прислонившись к стене душа, петух сосет ему. А я как вошел, так и замер. Смотрю на него в упор и справиться с собой не могу. Словно себе не хозяин. А Хорь мне в глаза смотрит, напуганный. Никогда прежде не видел его таким потерянным. Красный весь, глаз с меня не сводит, а сами они так и дергаются в глазницах… С полминуты стояли друг против друга, остолбеневшие, а петух все не прекращал. Я очнулся, только когда Хорь вдруг зажмурился и, закусив губу, кончил. Меня как ошпарило, я мигом под душ полетел. И вовремя успел — у меня тут же колом встал. Стыдно было до ужаса. Вымылся, думал спадет — все никак, пришлось дрочить. Кончал, а в голове все лицо Хоря, изливавшегося в рот петуха. Я тогда как пьяный был… Дышу, а надышаться не могу. Уперся рукой в стену, еле стою под душем, уже опавший член все в руке держу, а сам не понимаю — это что же такое? Откуда взялось во мне? Так и стоял пока охранник с криками не выгнал. В камере с Хорем друг на друга не смотрели… На следующий день сделали вид, что неловкого этого момента и не было вовсе. Я твердо решил, что это от недотраха, что мне просто хотелось немного расслабиться — а не своего лучшего друга. И все же Хорь смущался. Опять же, тему секса с проститутами не поднимали, но каждый из нас знал, что оба этим грешим. Так что увиденная сцена не была каким-то открытием для меня и трагедией для Хоря. Но, знаешь, когда за этим застаешь своего лучшего друга, потом какой-то неприятный осадок на душе остается… Юноша засмеялся, хоть такого у него и не было и, довольный красочной историей, закивал, что бы Андрей продолжал. А тот и не хотел останавливаться, говорил размеренно и с удовольствием, улыбаясь и сам посмеиваясь: — Через месяцев десять нас перевели в камеру, где мы уже вдвоем были. Это как раз за год где-то до твоего появления было. Когда у нас, так называемый, «ремонт» в тюрьме начался и нас расселили. Ну, вот тогда оно и началось. Вдвоем жить было привольно… Достаточно было услышать, что твой сокамерник заснул, чтобы запустить пятерню в трусы и передернуть. Правда часто бывало, что ты думал, он спит, а потом оказывалось — ошибся. Неловко выходило, но мы не жаловались. Я тогда только и делал, что дрочил. Соскучился по этому делу — проститутами все-таки по большей части брезговал. Вообще, я думаю, мы когда спать ложились (я на верхней койке, он — на нижней), каждый только и ждал, пока его сосед заснет, чтобы передернуть по-тихому. Со мной неладное творилось. Бывало действительно, подрочишь, а потом слышишь — он внизу заворочался, кашлянет — не спит. Раскраснеешься, но ни слова друг другу и спать. И я все чаще стал ловить себя на мысли, что тереблю член, а сам только и думаю, как он внизу лежит и слушает мое сбивчивое дыхание… Тогда я уже, кажется, почти и признался себе… А вот самый главный день помню я смутно, волновался сильно — наверно от этого все смазалось. Я не ворочался, он внизу и закопошился. Я лежу, а внутри колотит, ну невозможно. Думаю, а что, если сейчас слезу, мол, в туалет, только гляну на него, мимо проходя? Я не помню, что бы выждал хоть секунду, чтобы не то, что подумать — ответ себе хотя бы дать. А только тут же со своей верхней койки и слез. Хорь тогда испугался безумно. Он голый лежал, только начиная себя трогать. А я как черт из-под земли взялся и во все глаза смотрю. Полутьма такая… Из коридора полоска света мимо кровати бежит — кровать в одном углу, а дверь с другого угла. И все равно видно хорошо. А я по моему первому намерению должен же был лишь глянуть да в туалет для виду… Но тут опять со мной случилась та оказия, как в душе. Стою, и не могу оторвать взгляда. Хорь застыдился совсем. Подумал, я его что ли, проучить решил так, чтобы меньше себе позволял. Отвернулся он и одеяло накинул. А я… И не помню как, а только подумал, а что если попробовать?.. А через секунду уже наклонился к нему и губы своими губами накрыл. Так невесомо, на одну секунду лишь… И отстранился, в глаза замутненные гляжу, ожидаю, что сделает. Даст по морде — с радостью приму, может, хоть успокоюсь. Но он не ударил. Ошарашенный, как-то заморгал и забегал глазами. Я понял, что ошибся и стал отстраняться. Тут-то он меня руками как схватит! К себе прижмет! И целовать — страстно, с языком, не оторвать! Я его трогаю всюду, не могу себя удержать. Хочется всего и сразу! Мы тогда как дикие, будто кто за нами гонится. Он меня быстро, не разрывая поцелуя, на спину перевернул, а сам сверху оказался. Я заднюю не дал — ноги раздвинул. Мне уже все равно было как, лишь бы с ним да попробовать. Но он тут стал целовать меня всюду и юрк по груди, животу, да сосать! По подушке головой еложу, руки закусываю. А хорошо невозможно — не то, что стонать — кричать хочется! Мы тогда такой забег устроили… Сначала он мне, потом я ему. Кончали правда быстро… Невтерпеж было. Зато все встает и встает снова… Тогда уже сразу и анал попробовали. Он меня, потом я его. Всю ночь не спали. Под утро все лежали, целовались. Он рассмеялся, я помню, мне и говорит: «у тебе губы все распухли». Я ему «да у тебя тоже». Мы уже оба тогда поняли, что это не простой перепих был. Это значило, что мы даже не геи, это больше значило. Лежали нос к носу, молчали, все глядели друг на друга, довольные, робели время от времени. Не знаю, Жень… Понимай, как хочешь. А только, может, я и геем никогда не был, может, и не гей вовсе — во что мне, в общем-то, трудно теперь верится, — а влюбился в мужчину. Может, вся эта любовь к членам и аналу у меня только на фоне чувств к нему открылась. Ну, невозможно втюрился. Перед самим собой стыдно было. К слову, вот, интеллигенты в девятнадцатом веке частенько друг другу в анал присовывали. А знаешь почему? Тогда для женщин образования не было. Умному мужчине с женщиной любовь вести ровно так же как с ребенком… Не находили тогда аристократы единства души с человеком, которого всю жизнь учили быть вещью. А им хотелось, чтобы с половинкой и поговорить можно было о чем им интересно. Оттого они и, бывало, сходились друг с другом, смекаешь? Они не телесного искали, а чего-то высшего, понимания. И побочно уже зарождались прочие чувства. Вот и мы с Хорем так же, я думаю: раз женщин тут нет в любом случае, а любовь куда-то нужно направить, вот она сама и выбирает, что ближе. Женя решил запомнить интересную мысль и согласился. — Мы таились с ним после. При всех вели себя как раньше, даже нарочно стали для виду более холодно друг к другу относиться. Боялись позора. Но перед собой уже ничего не боялись… — А Хорь раньше в себе гомосексуальное замечал? — Ты знаешь… Так уж про него я не могу рассказывать. Это наше общее, а то — уже лично его. Но было у него что-то, мысли уж точно были. Впрочем, у кого мыслей не было? Да все мужики задавали себе этот вопрос. Помешаны же мы на сексе, удовольствии. Не задавали, только те, кто боялся дать положительный ответ. А если боялись — тут уже по-хорошему задуматься надо. Ибо если не гей — дышишь к этой теме ровно, никакого праведного гнева и прочих «шевелений» души не испытываешь. Все спрашивают себя, только никто не признается, ни-кто. Ты поди поспрашивай, пытался ли кто, встав на березку, до члена языком достать? Ни один не признается, а в юношестве мы же почти все и пытались. Женя не сдержал смех и, раскрасневшись, отвернулся. — Вот Хорь выходит через полгода, а чуть погодя и я выйду. Вместе жить решили. Так-то. — А ты… Ну… Не думаешь, что на воле вас могут начать опять женщины привлекать? Там-то выбор уже будет, вдруг чувства поостынут. — Да все может быть. Но мне не кажется, что такое случится. По уши я в него втюрился, а он — в меня. Поостынуть оно конечно может. Но что бы без следа исчезнуть — уж навряд… А вы с твоим не думали еще о том, что потом делать будете? Женя изменился в лице — взгляд плавно пошел по камере, краешек рта поджался. Юноша не расстроился и не разозлился. Он глубоко задумался над вопросом, над которым прежде и не задумывался, который тянул за собой десятки других еще более тяжелых вопросов. Васек показался на пороге и, удивленный явно имевшей место быть беседе между зеками, недобро посмотрел на них. Те в свою очередь — на него, но без всякой неприязни. Васек медлил, стоя в дверном проеме. Он спешно перебирал в голове темы их возможного разговора. Заключенные сидели удобно устроившись: явно долгое время провели в таком положении — значит и беседа была долгая. Мужчина беспокоился, что Андрей мог в отместку или по глупости выболтать Жене тайну, в причастности к которой он бездумно признался утром. Это и был тот самый секрет, о котором Васек обещал юноше поведать по завершении их сегодняшнего конфликта. Оказалось бы весьма досадно, если б вышло, что он опоздал. Но Женя выглядел спокойным, такой реакции, по представлениям мужчины, на его тайну быть не могло. Евгений, удивившись, даже сам подошел к Ваську и, обвив руками его талию, прислонился щекой к груди. — Все хорошо? — решил удостовериться рыжий. — Тебя долго не было… — Да, все в порядке. Хотел решить кое-какие вопросы, а меня потом, в общем-то, там же позвали играть в карты… Я и задержался. Голос у Васька был несколько дерганный. Погладив юношу по плечам, он чмокнул его в макушку и, мягко выпутался из объятий. Прошагав до своей тумбочки, он взял оттуда что-то и обернулся к Андрею. — Там и Хорь в карты играет. Просит тебя принести ему денег для ставок, а то он там уже все проиграл. Андрей вдруг насупился и выругался про себя, спешно поднявшись. Бюджет у них двоих был вроде как общий — и играть по их уговору не разрешалось никому! Так за вечер всё легко спустить можно было. Мужчина собрался идти и, хоть и возмущался, а немного денег все же взял. Васек вдруг протянул ему свой любимый портсигар. Зеки изумились его щедрости. Женя видел, как мужчина берег эту вещицу, он даже папиросы просто в пачке носил, а портсигар брал изредка, когда шел куда-то; может, кого красиво угостить хотел. Но при этом вещичка не валялась, забытая, ненужная. Временами Васек натирал до блеска золотистое покрытие с двуглавым орлом. Мужчина явно хотел сберечь эту штучку для вольной жизни. Андрей же просто видел, что это дорогая и дефицитная для тюрьмы вещь, такими не разбрасываются. — Ты что… — зек смутился, боясь даже прикасаться к столь особому предмету и отступил. — Я польщен конечно и Хорю передам, что ты такую помощь предложил… В самом деле, если он там уже большой долг наиграл, мы расплатимся… У нас вроде были кой-какие деньги, если он и их все проиграл, найдем выход… Но такой портсигар взять за так… Что ты… Я с тобой не расплачусь, он же больше десятка ставок стоит… — Это не в дар, — Васек не улыбался, говорил холодно, четко чеканя каждое слово: — Я его проиграл. Хорю. Отдай ему. Зеки обомлели. Васек насильно вложил в ладонь мужчины портсигар и отвернулся, будто и не расставался со столь дорогой ему вещью. Андрей еще какое-то время стоял, нерешительно сжимая в руке плоскую металлическую коробочку. Затем несмело спросил, боясь услышать ответ: — Что же он ставил, играя против такой дорогой ставки?.. Васек повернулся к нему, уверенно заглянул в глаза и не ответил — расплылся в торжествующей улыбке, совершенно несвойственной проигравшим. Андрей ответил хмурым выражением лица и вышел из камеры. Женя ничего не понял. Ему стало немного обидно, что какие-то скользящие между зеками едва уловимые намеки совсем не поддаются его не привыкшему к подобного рода загадкам уму. Васек заметил это по кислой мине, но опять же промолчал и вытянулся на нарах. Опустив голову на подушку, мужчина с хитрым видом предложил юноше прилечь. Но тот вдруг как-то обиделся, и, махнув рукой, пошел в уборную. Впрочем, через минуту он уже и не дулся на своего конспиративного кавалера.