Irresistible

Do you call yourself a fucking hurricane like me?(с)

Америка – ураган. Он врывается без предупреждения, он распахивает двери настежь или вообще сносит их с петель, он кричит и мечется. Россия смотрит на это увлечённо, иногда – с почти суеверным трепетом. Как на все эти великолепные и ужасные природные явления в одном флаконе. Потому что, по сути, Америка – ураган, Америка – гром и молния, Америка – ветер, торнадо, цунами, взрывающийся вулкан… А за бурей очень интересно наблюдать. Особенно находясь в самом центре. Конечно, это опасно. Но непобедимую прелесть смутного ощущения этим не перебить. Какими бы пугающими и необузданными ни были природные явления, они всегда именно этой дикостью и завораживают. Без этого всего стало бы попросту скучно жить, кажется. Сменить остроту момента на липкую и вязкую рутину? Где вы видели таких глупцов? Америка приходит без приглашения и в этот раз. Он хлопает дверью в кабинет, являющийся по совместительству спальней, где Россия потихонечку разбирает бумаги при свете уютно потрескивающей лампы. За окном, видимо, дождь - вода стекает с Джонса почти ручьями, грязь с кроссовок пачкает дорогой ковёр ещё советских времён. Так он кажется ещё более ураганным, необузданным, и Брагинский чувствует, как по хребту тоненькой ниточкой пробегают мурашки, цепляясь острыми коготками за выпирающие позвонки. - Я хочу тебя, - заявляет с порога, будто продолжает недавно прерванный разговор. Россия усмехается своим бумагам и даже не удосуживается поднять глаза – слишком очевидны в них озорные искорки. - Только один вопрос. Сколько тысяч километров ты пробежал, чтобы сказать мне это? Америка рвано усмехается. Кажется, ирония в вопросе не сбила его с намеченной колеи. Это неожиданно – обычно Джонса легко задеть насмешливыми замечаниями. Брагинский всё ещё смотрит в свои бумаги, но он уже знает, что что-то случилось. Сказать по правде, для того, чтобы понять, ему никогда не надо поднимать глаза. - Есть разница? Общеизвестный факт: страны могут перемещаться довольно быстро, когда хотят. Сделать сотню километров за минуту для них – не проблема. Судя по всему, именно этим Америка и занимался. В его голосе всё ещё затихает отзвук шлёпанья по лужам. Восхитительный, дождливый звук. Что-то сегодня непременно должно случиться. Пока же можно и продолжить. - Пытаюсь определить степень твоего возбуждения. Впереди слышатся сбивчивые хлюпающие шаги, поворачивающие чуть вбок при приближении. Россия всё ещё слишком старается показать себя незаинтересованным, поэтому не поднимает глаза. Он понимает свою ошибку, когда чувствует на плечах чужие руки, а на шее обжигающее дыхание. Холодные пальцы, которые пока ещё уличной температуры, скользят по предплечьям, локтям, запястьям вниз и находят тёплые ладони, уже давно отпустившие ручку. Сжимают в крепкой, чуть не стальной хватке. Удушливо-горячий шёпот: - Тебе это всё ещё нужно? В следующее мгновение Брагинского сдёргивают со стула. Так неожиданно, что он почти поддаётся, но в последний миг всё же пытается выровняться. В итоге, обе страны с размаху падают на ковёр. Америка удачно приземлятся на Россию и тут же пытается этим воспользоваться, но спешит и поэтому слегка промахивается, никак не может нащупать губами другие губы. Секундное столкновение кончиков носов – и неожиданно выключается свет, будто этого крошечного электрического разряда, проскочившего между ними, хватило, чтобы устроить короткое замыкание всему миру. Увы, причина гораздо прозаичнее – барахтаясь, Брагинский случайно выдернул из розетки лампу. А ещё уронил кипу бумаг, лежавших на самом краю стола, неловко толкнув его ногой. В темноте Америка вдруг почти слышит, как Россия тихо мурлычет. Секундная иллюзия спокойствия в центре бури. Затем жадные руки скользят по распластавшемуся на ковре телу, которое при этом имеет наглость испускать недовольное ворчание: - Хотя бы верхнюю одежду сними. Ты настолько мокрый, что у меня такое ощущение, будто ко мне пристаёт рыба. Разумеется Джонс слушаться и близко не собирается. Единственное, что он скидывает с себя, - обувь. Причём, кажется, при этом ещё и что-то разбивает. А вот нечего ставить на пол всякие вазы, подаренные Китаем! Америка не только ревнует весьма своеобразными способами, он ещё и лягается – случайно, но метко. Брагинский, пользуясь моментом, пытается встать, но из этого практически ничего не выходит. Практически – потому что в итоге они падают ровнёхонько на огромную кровать, а на ней всё же лучше, чем на полу. Правда, Россия всё ещё снизу, и его это явно не устраивает, в отличие от Джонса, явно пытающегося успеть воспользоваться всеми прелестями ситуации. Из одежды на Брагинском только футболка и домашние штаны – очень даже легко задираемые и спускаемые вещи. Их обладатель, однако, недовольно ёрзает и поводит плечами: - Сверху ты не будешь. Без малейшего намёка на колебание. Иногда, когда настроение уж очень хорошее, а в мире всё относительно спокойно, Россия позволяет Америке вести. Но такой радости не случалось уже несколько лет – да они в последнее время вообще мало времени друг другу уделяют. В период Холодной Войны хоть контактировали с глазу на глаз больше. Джонс не то чтобы скучает, но всё же… И когда он чувствует Брагинского под собой, тёплого и невнятно сопротивляющегося, абсолютно распластанного и раскрытого, он просто не умеет сдержаться. Не сорваться невозможно. Только донести эту мысль до настроенного так решительно России, определённо, тоже задача не из лёгких. Даже ещё труднее, чем сдержаться, пожалуй. Но на то он и Америка, чтобы стремиться к невозможному. - А ты уверен? Они кувыркаются по кровати, как большие и неукротимые мартовские коты. Не мягко и лениво, а напряжённо и настороженно. Царапают друг друга ногтями, пробуют относительно слабыми ударами на прочность. Кусаются. Джонс чувствует, как Брагинский осторожно прикусывает кромку его уха, тянет зубами за мочку, оставляет красные выемки на шее. От этих крошечных отметин по телу расползаются волны дикости, и возбуждение накатывает с новой силой. Даже если Россия делает вид, что поддаётся, на самом деле он готов сражаться до победного конца. Он перехватывает руки Америки и прижимает их к одеялу, умудряясь управлять даже будучи вжатым в кровать. Усмехается и нахально поводит бёдрами, чувствуя свою власть. - Абсолютно, дорогой. Насмешка в каждом слове. Глубокая и сквозная. В эти мгновения Джонс раздражён и влюблён, как никогда до этого. - Дай мне быть сверху. - Ни за что. - Раньше тебе это нравилось. - Раньше ты не вёл себя так отвратительно. Плохой мальчик, - Брагинский тяжело дышит, и его горячий шёпот буквально активизирует вулканическую активность под кожей Америки. А потом ещё удивляются, что Йеллоустон планирует взорваться раньше времени.* - Говори так почаще, это возбуждает. - Будто тебе это ещё нужно. Даже в такой момент не переставать спорить – это да, это принадлежит им. Кем бы они были без этих перепалок? Со славным врагом всегда веселее жить на свете. Он не даёт соскучиться, подгоняет в развитии и всегда держит настороже. А ещё, если повезёт, классно целуется. Но что бы Джонс сейчас ни говорил, на самом деле ему чудовищно нужно в этот раз взять своё. Плевать, каким способом, откровенно говоря. Эти стоны и сдавленные ругательства как единственное лекарство в этом насквозь прогнившем мире. Америка практически рычит, до боли вцепляясь в чужие плечи: - Дай. Но Россия всегда раздражающе-проницателен. Он смотрит в чужие глаза с необоримым спокойствием, почти без всякого выражения. Этот взгляд, однако, совсем не каменно-аметистовый, как можно подумать. Как ни банально, глаза – озёра, нет, Марианские впадины, полные темноты и холода, но с какими-то неописуемыми родными и правильными нотками… - Проблемы с начальством? Джонс молчит. Что теперь ему говорить? Отрицать глупо, соглашаться – немыслимо болезненно для гордости. Да, проблемы. Да, разумеется, насчёт Брагинского. Это как аксиома. Как эти глупые людишки-букашки могут понять все тонкости этой великолепной вражды? Америка зол. Ему необходимо сорваться. У него есть единственный способ. Этот самый способ как-то очень уж понимающе улыбается. И Джонс буквально чувствует, как вся эта огненная ярость испаряется из него. Настоящая улыбка у России – словно дождь в пустыне. Редкая, но рядом с ней совсем не получается засыхать, только цвести. Злость уходит, остаётся почти болезненное возбуждение и чудовищное чувство опустошённости, выжженности. В тишине Брагинский мягко стаскивает с Америки мокрую куртку, которая всё это время оставалась на нём, стягивает футболку, обнаружившуюся под ней. Джонс настораживается, когда юркие пальцы добираются до его ширинки. - Ты меня провоцируешь? – несказанное «я только начал успокаиваться» повисает в воздухе. Россия и так знает. Америка не видит смысла объяснять. - Мы оба возбуждены. И уже в одной постели. Я просто пытаюсь найти компромисс. - Я думал, у тебя такая услуга не предоставляется. На компромисс идут только слабаки, - заявляет Джонс, нервно передёргивая плечами, с очевидной насмешкой. На самом деле, компромисс ему всё ещё не нужен. Ему нужно безраздельное обладание. Однако, если твой враг тебя достоин, с его мнением по-любому приходится считаться. Это как раз их случай, и Брагинский явно не собирается сдавать позиции. Он лукаво хмыкает: - То есть, ты думаешь, что у тебя хватит силы завалить меня, дорогой? – снова это насмешливо слово. Тёплое и колючее, как свитер. Америке нравится оно, но не нравятся эти острые нотки. Впрочем, его не спрашивают. – Изначально я вообще этого не хотел, так что считай, что я делаю тебе уступку. - Ага, будто ты сейчас сможешь отвернуться и уйти. - Не бери меня на «слабо». Я и клюнуть могу. И что тогда ты будешь делать? – Джонс хмурится. Действительно, патовая ситуация. Они оба хотят друг друга до одури, даже если отрицают это. Раз никто из них не хочет подчиниться, выходит, компромисс – единственное верное решение. - Можешь представлять меня снизу, - шепчет Россия. Таким тоном обычно говорят «ну ладно» маленьким детям. Америка хочет что-нибудь ответить, но тут ладонь Брагинского обхватывает их члены и начинает двигаться, медленно ускоряясь. Все колкие мысли мгновенно выскальзывают из головы. Джонс может только неосмысленно подаваться навстречу, положив свои пальцы поверх чужих, громко стонать, пока мир под закрытыми веками расплывается психоделическими разноцветными кругами, а где-то рядом в унисон хрипло стонет Россия. «Можешь представлять меня снизу», сказал он, но, чёрт возьми, Америке никогда не требовалось его разрешение, чтобы это делать. *** Он просыпается в шесть утра, когда за окном ещё непроглядно серо, и в недоумении оглядывает комнату, пытаясь вспомнить вчерашнее. Одна мысль – это, кажется, снова было непозволительно великолепным. Таким, что сводит сладкой судорогой мышцы, все мысли вытекают из головы, и остаётся только неземное, неправильное, до глупого превосходное блаженство. Россия спит, вцепившись в Джонса, обняв руками и ногами, вжимаясь до боли, до полного испарения. На этом лице слишком много эмоций даже во сне, оно меняется каждые несколько секунд. Хмурится, разглаживается, бледнеет, розовеет. Как небо, как море, и Альфред так же не может отвести от него глаз. Улыбается почти невольно и не смеет двинуться, хотя затекло всё тело. Так и лежит в полусне минут десять, просто глядя, глядя и глядя в это невероятное лицо. А в голове крутятся строчки, и все отметины прошлой ночи очень сладко, тянуще болят на теле. I love the way, I love the way I love the way you hurt me baby Джонс мысленно сравнивает Ивана со своими городами, пытаясь вычислить, на какой из них он похож больше всего. Смеётся над тем, что каждый раз, когда они просто хотят поговорить, это превращается в прекрасную, ослепительную битву, из которой победителями всегда выходят двое, что бы там сторонним наблюдателям не казалось. Думает о том, что у него есть слишком много боевых шрамов и недостаточно войн, а у Брагинского попросту и того и другого в избытке, но теперь им веселее сражаться друг с другом и делить всё на двоих, так может, Иван отдаст ему хоть часть своей боли, чтобы эти ночные кошмары больше никогда его не мучили? Улыбается мыслям о том, что свою… то, что он чувствует, в общем, только матом и можно охарактеризовать, причём, желательно, русским. Глупые, сонные, болезненно-откровенные мысли. С ними так легко заснуть. *** Когда Америка просыпается, он первым делом чувствует на себе чужой взгляд. Поворачивает голову и видит рядом безоблачные глаза России. Такие невинные и честные, даже верится. Ну, почти. - Ты смотрел, как я сплю? - Я думал. О том, что за фигню ты творишь по жизни. Знаешь, всё ещё не понимаю. А ещё говорят, что мы – странный народ. Джонс сдавленно хмыкает и неожиданно тянется поцеловать Брагинского в лоб. Он такой очаровательно слегка нахмуренный, наверное, если бы об их отношениях было известно всему миру, Америка сфотографировал бы его и выложил в Инстаграм. А так можно только легонько прикоснуться губами, наблюдая за удивлением на лице России. - Нежности с утра пораньше? Кажется, мне достался бракованный заклятый враг. Где тут пункт обмена? Джонс уже грубее прижимает Брагинского к кровати и целует в губы. Потом смотрит прямо в глаза и с наисерьёзнейшим видом заявляет: - Не смей меня ни на кого менять. Иначе я тебя уничтожу. Тогда мне будет совершенно нечего делать, я сопьюсь, как Англия, и стану самым отсталым государством мира. - Юношеский максимализм? – усмехается Россия с явным недоверием. - Между прочим, ты не настолько уж меня старше. И учти, я серьёзно. Брагинский неожиданно грустно улыбается. Америке кажется, его сердце вдруг сжимается в горький комочек в груди при взгляде на эту трепетную линию губ: - Как ни странно, я верю. Несколько мгновений они молчат. Иван думает о чём-то своём, а Альфред просто пытается осознать то, что сейчас услышал. За всё время их конфронтации это – наиболее явное признание в любви. Все знают, сколько ножей в спину уже было Брагинским получено. Эти его слова… - У тебя есть гитара? – решительно спрашивает Джонс наконец, эти слова так чётко сформировались у него в голове, он знает, что не должен только получать. Иван удивлённо приподнимает бровь, но вскоре относительно старый инструмент уже оказывается у Альфреда на коленях. Он тратит несколько минут на то, чтобы привыкнуть к ощущению этих струн на своих пальцах и окончательно скомпоновать текст в мыслях. Но вечно ждать он не может. И эти слова. И Брагинский. Поэтому начать – самое правильное, что можно сделать. - Why can you read me like no one else? Чистое удовольствие – следить за эмоциями на этом лице, за тем, как Иван медленно понимает, что именно ему поют и в чём признаются. Он сбивчиво закусывает нижнюю губу, и эта улыбка становится искреннее, веселее. Это лицо, которое как небо и море, снова очищается от туч, снова успокаивает свой внутренний шторм. Теперь снова можно вполне безопасно тонуть. И это правильно, и это прекрасно, и Джонс начинает петь ещё громче, ещё задорнее, стараясь слепить словами все их битвы и их бури, чтобы было ещё правильнее. - Put your hand between an aching head and an aching world We'll make them so jealous, we'll make them hate us. Брагинский улыбается ещё шире, хотя кажется, что это невозможно. Действительно, мир они и поодиночке изрядно достали. В такие моменты невозможно не задумываться над тем, что было бы, если бы они выступили единым фронтом. Сражаться на одной стороне против всего мира? Прикрывать друг другу спины? Быть по-настоящему рядом?.. Альфреду кажется, что ещё чуть-чуть, и у него попросту сорвётся голос. Хоть бы незаметно было со стороны, что ли. - It's not a side effect of the cocaine I'm thinking it must be love. Гитара взрывается последним аккордом, будто атомная бомба. Джонс тяжело дышит и безумно улыбается. Некоторое время они сидят в абсолютной, выжженной тишине, где не слышно даже шороха воздуха у приоткрытых губ. Затем Иван с нервным смешком произносит: - Знаешь, от кокаина так определённо не вставляет, так что даже отходных вариантов нет. Они обмениваются улыбками, как сумасшедшие заговорщики, чёртовы Чеширские Коты. Да, это просто непреодолимо.