Набережная Невы.

Презентабельный вид потерян. Сидя на поребрике с подвергнутой лодыжкой, ты перестаёшь думать о том, что запачкаешь платье. Тебе все равно, что крайне редкий прохожий петербуржец будет смотреть с сильнейшим пренебрежением на то, как ты скалишься от боли. Летом Северная столица чуть стряхивает со своей бетонной спины блох-горожан, ночью на улицах пустынно и тихо, только небольшие скопления молодежи у клубов нарушают гробовое спокойствие города Петра. Тебе повезло распластаться на набережной, и как обидно, что трезвой — ничто не оправдает твоё жалкое положение. По ощущениям, лодыжку сжимали раскалённые железные тиски, прокручивая на 360°. Вдох-выдох. Боль не уходит, но и не усиливается, ты просто сидишь на набережной Невы, у моста, судорожно схватившись за едва тёплый бордюр, облизанный дневным солнцем и не успевший ещё до конца остыть. Глаза распахиваются, когда за спиной ты слышишь щелчок зажигалки. Оборачиваешься — мужчина стоит лицом к реке, опираясь локтями на бетонное ограждение. Закуривает. В голове возникают почти что одновременно два вопроса: «Как долго он игнорирует меня?» и «Пиздец, в котором я сейчас оказалась, большой, очень большой или все же есть шанс выйти сухой из воды?» При очередной попытке подняться на ноги, ты одерживаешь сотое поражение, отчего приглушённо стонешь, сжимая челюсти так сильно, что в ушах раздается тихий звон. Попросить помощи у непонятной личности, расположившейся у тебя за спиной, то ли не хватало смелости, то ли мешала гордость, но он, как истинный джентльмен, сделал первый шаг, обратившись к тебе: — Неудачница, — прозвучало, как приговор. Ни капли жалости, ни доли презрения, почти безэмоционально. Чистая констатация и так известного тебе факта. Но никто не говорил, что такое панибратство не должно вызвать изумления. Ты снова оборачиваешься на него. Мужчина смотрел в сторону, выпуская из изогнутых дородных губ кудлатый сигаретный дым. Зрелище почти что завораживающее, и ты ловишь себя на том, как бесстыдно засмотрелась на такое простое действие. Когда ты все же оттаскиваешь взгляд чуть выше, пытаясь создать зрительный контакт и выказать все своё недовольство без всяких на то слов, твой «собеседник» все ещё на тебя не смотрит. Тебе остаётся только разглядывать его крупный, но при этом аккуратный и плавный профиль до тех пор, пока мужчина вновь не затянется сигаретой. Нельзя было назвать его красивым, но что-то в его внешности или манере поведения обладало таким сильным магнетизмом, что и не позволяло назвать его некрасивым. В конце концов ты отворачиваешься. Внутри начинает закипать лёгкое раздражение, так что лучше спасти этого человека от твоих гневных визгов, продолжив заниматься каждый своим делом. Ты — безысходно пытаться встать, чтобы дойти до более оживлённой улицы и поймать машину, он — курить и комментировать твои попытки оскорбительными существительными. Проходит неопределенное количество времени. Может, минута, может и все десять. Ты шумно втягиваешь в себя воздух, прикрыв глаза, пытаешься придумать другой план действий. Денег на твоём телефоне, как назло, нету, а опыт показал, что самостоятельно добраться куда-то у тебя не выйдет. Он тихо опускается рядом. Смотрит поначалу долго на твою щиколотку, после тяжело вздыхает и тянется в карман рубашки за пачкой сигарет. Опять? — Мирон, — бубнит мужчина, зажав между зубов вторую за пятнадцать минут сигарету. Ты не отвечаешь. Зачем ему знать твоё имя? Ты же неудачница, пусть и пользуется кличкой, которую сам и придумал. Для него игнорирование вдруг становится удивительным хамством, собеседник начинает сверлить тебя непонимающим взглядом. Таким мягким — глаза глянцево-голубые, блестят, как у ребёнка на Новый год, — Обиделась? Усмехается. Проходит ещё какое-то время. Молчание перестаёт быть неловким, ты решаешь поудобнее сесть, но даже сейчас сдаёшься от неимоверно сильной боли. На глазах наворачиваются слезы, но ты изо всех сил стараешься сдерживаться, потому что казаться невозмутимой — главное правило поведения в твоём понимании. Мирон выдерживает паузу, пока ты не перестаешь прерывисто дышать, жмуриться и кусать губы. Если бы ты видела себя со стороны, сгорела бы со стыда — жалкое создание. — Без отчаяния в жизни нет и любви к жизни, — вдруг говорит он. — Камю? — зачем ты это спросила, сама же знаешь… — Камю, — Мирон тепло улыбается, кажется, что, быть может, даже самому себе, но так искренне, что ты невольно перехватываешь эту гримасу. Презентабельный вид явно потерян. Но тебе все равно, потому что в компании этой непонятной личности пиздец, в котором ты оказалась, явно уменьшился в размерах.