stop the tape and replay

one republic – apologize

Сехун никогда не считал «молодость» и «глупость» синонимами. Двадцать два – самый смак, ещё открыты все двери, доступны все виды безумств и чувств; «глупость» в эту картину совсем не вписывается. Под брошенной в запале фразой «ты ничего не понимаешь!» Сехун читает – «ты маленький, глупый, попроси у мамы чашку какао с печеньем перед сном». Сехун хлопает дверью и сбегает по лестнице вниз, игнорируя лифт и едкое «освежи голову» в спину. По улицам гуляют гололёд и мелкий снег, ветер с ними тоже, за компанию – разгоняет стайку школьников с остановки; а Сехун плюхается на скамейку в парке и пинает бордюр. Город погряз в предрождественской истерии, повсюду гирлянды в мерцающем режиме и люди с пакетами, свёртками, букетами… Сехуну праздники до лампочки, он их вообще перестал любить когда-то – то ли после развала веры в Санту, то ли после дня рождения в этом году. Рождество, конечно, ни в чём не провинилось, но ждать его или радоваться – увольте, даже мысли не возникает. Наверное, придётся посетить родительский дом, рассказывать о сомнительных успехах в учёбе и хмелеть от мускатного вина – Сехун вообще к выпивке равнодушен, но вот его брат… Сехун плотнее кутается в пальто и вынимает руки из карманов, чтобы потереть ладони друг о друга и хоть немного согреть. И сам не понимает, почему заодно вытаскивает телефон – наверное, для того, чтобы тупо попялиться на 8:05 pm с зелёной подсветкой и убрать обратно. Сехун оглядывается, отмечая вокруг себя поразительную концентрацию счастливых людей, и колупает пальцем пуговицу на пальто. Он честно пытается перестать злиться, хотя его злость не такая, от которой хочется крушить всё, что под руку попадётся – нет, вовсе нет. Его злость из разряда тихой, разъедающей досадой гадости, она топчется в грудной клетке и царапает рёбра. Сехун всегда считал (и будет считать), что в отношениях важнее всего искренность. Сехун искренний – говорит то, что на уме, готов помочь в чужой проблеме, сообщает даже самые неважные новости. Конечно, искренние люди ещё и ошибаются часто, но кто не ошибается. Лухан всего лишь подал заявку на художественные курсы в Сан-Франциско, всего лишь два месяца назад получил добро и всего лишь за пять недель до отбытия решил рассказать об этом своему парню. Сехун подчёркивает это «всего лишь» в своих мыслях маркером цвета ядовитой иронии. И правда, всего лишь за пять недель. Лухан мог бы и за день до рейса сказать, в стиле «ой, забыл сообщить, я тут улетаю на полгода и поэтому мы должны расстаться». Забавный факт: про полгода и расставание Лухан на повышенном тоне сказал буквально десять минут назад. Решил за двоих. Хотя Сехун против. Во-первых, он не считает эти курсы необходимыми. Во-вторых, не понимает, почему они должны расходиться. И, наконец, его раздражает тот факт, что Лухан ничего не говорил ему об этом раньше. Пожалуй, Лухан не сказал бы Сехуну ни слова, если бы увидел в прогнозе метеоритный дождь. Чепуха, что вы. Зонтики нас спасут. Правительству не наплевать. План эвакуации простой, а у нас в доме подвал, в котором и ядерный взрыв пережить можно. Сехун вздыхает и пытается перестать пережёвывать эту тему в своей голове. А ещё ему бы отключить злость, пожалуйста, где-то точно есть кнопка. Минут через двадцать угрюмого разглядывания прохожих Сехун не чувствует пальцев абсолютно, а носом вполне сойдёт за клоуна на детском утреннике. С собой ни шапки, ни перчаток – лишь телефон (и тот почти севший) и немного мелочи. Ещё через двадцать минут Сехун решает, что освежил голову достаточно – он уже готов даже спокойно, без истерик и повышений тона поговорить с Луханом. От морозного ветра в горле першит; Сехун останавливается у автомата с напитками и берёт минералку без газа. Квартира встречает его светом в прихожей, и тотчас же внутри Сехуна поднимается буря с гордым именем «надежда». Сехун ожидает увидеть Лухана на кухне за чашкой кофе, или в кресле с книгой, или на балконе в чужом пуховике. Вот только его нигде нет. Сехун возвращается в прихожую и лишь сейчас замечает, что куртки Лухана нет на вешалке, зато запасные ключи лежат у зеркала. Сехун, наконец, разувается и берёт ключи в руки. Они довольно тяжёлые, с длинной цепочкой и коллекцией разнообразных парных брелков. У Сехуна эти брелки лежат в ящике стола, между сдохшими лампочками и конфетными обёртками, которые очень лениво высыпать в мусорный пакет. «Ты ничего не понимаешь», – услужливо напоминает внутренний голос, даже интонацию, сволочь, копирует. Сехун хмурится и бросает ключи обратно, правда, промахивается и дарит их полу. Очень хочется прямо сейчас набрать номер Лухана и вытрясти из него всё – чего это Сехун не понимает, поясните, пожалуйста, ему до чёртиков любопытно. Но Сехун достаёт телефон, забытый в кармане, лишь для того, чтобы поставить его на зарядку. На выяснение отношений внезапно не находится сил. Если, конечно, ещё есть, что выяснять. / До рождества ровно неделя, а Сехун во время завтрака (остывший сладкий чай) развлекается, представляет семейный ужин в сочельник. Так и видит вытянувшиеся лица родителей и приступ кашля у брата после того, как скажет: «давно хотел с вами поделиться, я – гей». Конечно, Сехун не до такой степени безумен, чтобы претворить это в жизнь, но фантазировать-то никто не запрещает. А ещё Сехун представляет, как откапывает логин-пароль от давным-давно заведенной учётной записи в твиттере, и под тегом #helpme выводит вопрос «меня только что бросили, что делать дальше?». Или даже без «дальше», а просто, извечный риторический – что делать, потому что у Сехуна на обед и ужин снова чай, а в голову с вещами въехал вакуум. К полуночи Сехун до краёв заполнен слезливыми историями с девчачьего сайта любовных рассказов, а в почте докапывается до древнего сообщения с паролем от социальной сети на американском домене. О Сехун последний раз был онлайн чуть меньше года назад – куча оповещений, предложений вписаться в френд-ленту и «пользователь зовёт вас в игру». Сехун случайно открывает диалог который-нельзя-открывать, и через час, закрывая вкладку и сдерживая желание выкинуть ноут в окно, пишет на стикере «никогда не заходить на этот сайт», криво рисует логотип этого самого сайта и клеит предупреждение на стену. Рядом с чёрно-белыми фотографиями из фото-будки. Со второй ему ласково улыбается Лухан. Сехун ложится спать, заворачиваясь в одеяло до самых ушей, прежде чем руки потянутся к телефону и журналу вызовов. В исходящих рядом с контактом «Хань» за последние три дня – двухзначное число. Во входящих пусто. / Во вторник Сехун вовсю отнекивается идти в кино на какую-то-супер-крутую-премьеру, напоминая пиксельному Чонину о приобретённом на днях насморке и потрясая перед экраном пустым бумажником. Пиксельный Чонин смеётся так жизнерадостно, будто на его подоконниках растёт что-то другое, а не дохлые фиалки, предлагает зайти после сеанса в Мак и кидает «я за тебя заплачу» тоном хрен-ты-отвертишься. Сехуну премьеры крутых боевиков до лампочки, да и холодно, но Чонин уже выходит из скайпа, напоследок прислав грозный смайлик. Сехун вздыхает, отправляет ноутбук в режим сна и идёт на поиски свитера с воротом. В кино Сехун шмыгает носом чаще, чем главные герои перестреливаются с толпой антагонистов, а Чонин сходу суёт ему в руки три пачки бумажных платочков, а на вопрос «боже, куда столько?» лишь машет рукой и закусывает губу. Ещё бы, Чонин ждал этот фильм год или около того, и он просто не мог не купить билеты на премьеру, едва они только появились в продаже. Сехун дружеского восторга не разделяет: сюжет кажется ему заезженным, актёры – недостаточно хорошими, а забитый под завязку зал вызывает ассоциации с зоопарком в выходной день и желание телепортироваться домой, к тишине, покою и напрасному ожиданию. Впрочем, Сехун и здесь не изменяет себе: гипнотизирует взглядом экран телефона, пропуская фильм мимо себя, отвлекается лишь на «бум», «хрясь» и «эй, перестань залипать в телефоне». Сехун честно смотрит последние пять минут фильма, фэйспалмит от концовки, половину титров пытается выйти из зала, а после слишком уж молниеносно реагирует на вибрацию в кармане. Чонин закатывает глаза и говорит что-то о том, что «забудь о своей подружке хоть на пять минут». Сехун лишь отмахивается и открывает новое сообщение… от однокурсницы. Да, он определённо рад получить поздравления «С рождеством» заранее. До такой степени рад, что чуть ли не впечатывает телефон экраном в стену. Чонин в сторонке наблюдает за психами друга, а потом тянет за локоть и зовёт в бар вместо фаст-фуда. / Наверное, это немного нечестно – друзья Сехуна узнают о его ориентации лишь тогда, когда его отношения идут ко дну. Сехун, возомнив себя капитаном, решительно стоит у руля, несмотря на пробоины и стремительное приближение неотвратимого не-хэппи энда. Сехун путается в словах не только из-за приличной дозы алкоголя в крови. Он понятия не имеет, как объяснить другу то, что у него разбито сердце, что девчонки его не интересуют уже… давно, что его ориентация имеет направление «только этот китайский кретина кусок», что он понятия не имеет, что делать, а ещё – и зачем всё это сейчас говорит. Чонин просит заткнуться на подробностях субботних событий, а Бэкхён, появившийся за их столиком неизвестно в какой именно момент, смотрит на Сехуна укоризненно пополам с сочувствием. В Сехуне – три стопки самого дорогого с пятой странички и два бокала шампанского от бармена, бонусом; ему больше плохо, чем стыдно, его не бьёт осознанием тяжести своих признаний, ему всё до лампочки, а особенно обсуждение долгожданного фильма, на которое переключаются его друзья. Внутренний голос, скрывшийся было после второй стопки, утверждает, что стыдиться нечего: настоящие друзья всё поймут, а если не поймут, то навряд ли осудят. Сехун просит ещё одну стопку самого дорогого с пятой, а Бэкхён уже вызывает ему такси. / Чонин от новостей молчит целых два дня, не игнорируя Сехуна, но и не объявляясь на его горизонте. «Переваривает, наверное», – шутит Бэкхён в телефонной трубке, и Сехун осторожно с ним соглашается. Бэкхён, известный своими кардинальными взглядами на любую тему в этом мире, на удивление молчит. Даже если он Сехуна не понимает (а он наверняка и не пытается понимать), то всё равно молчит. Не задевает, не критикует, не игнорирует, не засыпает вопросами и советами. Будто чувствует, что сейчас время такое – молчать на запретные темы приветствуется. Лучше о слонах порассуждать – у них вон зубы четыре раза за всю жизнь меняются, почему люди не от слонов произошли. Сехуну большего и не надо. / Двадцать пятого утром Сехун пьёт горячий шоколад из пакетика и разглядывает выставку вещей на своей кровати. Он выбирает между красно-белым свитером с хороводом оленей, связанным бабушкой, и кашемировым без оленей, купленном в магазине на прошлое рождество по совету Лухана. Лухан всегда говорил, что Сехуну жуть как идёт мятный цвет. Ой, да чего он только не говорил, мысленно одёргивает себя Сехун, но свитер всё-таки выбирает кашемировый. А с оленьим хороводом надо будет хоть задарить кому-нибудь, а то так и будет в шкафу пылиться. Вечером, окружённый семьёй и мерцающими гирляндами, Сехун вовсю пытается уводить тему разговора как можно дальше от учёбы и образования. Он чудом не завалил серию зачётов, чудом получил допуск к сессии, чудом не вылетел из универа и чудом уговорил старосту замолвить за него словечко перед деканом. Тема учёбы вызывает у него рвотный рефлекс. Да, гораздо лучше поговорить о пингвинах (– У них есть колени? Серьёзно?), о ценах на топливо, о театре… И нет, вино не буду, лучше просто воды. / Сехун тактично напоминает маме о том, что он уже взрослый, когда та долго обнимает его на прощание и суёт в руки пакет с домашним сдобным печеньем. Сехун отказывается остаться на ночь, потому что желание побыть в одиночестве и прогуляться по засыпающим улочкам спальных районов перевешивает процентов на восемьдесят. В итоге Сехун оказывается на сияющей огнями и круглосуточными баннерами улице, едва не суётся на пешеходный переход на запрещающий красный и удивляется на входящий вызов от Бэкхёна. Он что, хочет обменяться поздравлениями и позвать к себе на чашечку чая? – У меня твоё добро. Трезвое и неразговорчивое. Заберёшь или выгнать? Сехун скользит взглядом по вывеске «bar» на углу, с секунду не понимает, что это за его добро и почему он должен хотеть его забирать, а потом чуть ли не хлопает себя рукой по лбу и поворачивает к остановке. – Заберу. / Все десять минут ожидания автобуса и двадцать восемь минут пути Сехун ломает голову над тем, почему Лухан в рождество оказался у Бэкхёна и почему Бэкхён не выгнал его сразу. Вряд ли дело в сочувствии – Бэкхён не даёт поблажек в чём бы то ни было даже самому себе, а значит, жалостливое «он же замёрзнет» просто-напросто не могло родиться в его сознании. Может, Лухан последовал примеру Сехуна, поделился с Бэкхёном (общим другом, чёрт возьми) животрепещущими подробностями своей жизни, и Бэкхён решил дать Сехуну возможность поговорить с Луханом. Впрочем, это невозможно. Наверное, Лухан просто купил подарки к рождеству всем своим друзьям-приятелям-знакомым, и к Бэкхёну зашёл только ради свёртка с бантиком. Когда Сехун, проклиная неработающий лифт, поднимается на двенадцатый этаж и тянет руку к звонку у нужной квартиры, дверь неожиданно распахивается сама. Сехун едва не получает створкой по носу. Бэкхён в полосатых спальных штанах и футболке, с печатью озабоченности на лице и с телефоном в руке высовывается на площадку почти целиком. Сехун смотрит на него с недоумением. Бэкхён считает, что: – Смотришь так, будто я твоего Лухана сожрал. Сехун невольно прыскает в кулак, а вот у Бэкхёна голос серьёзный, озабоченный – ему совсем не до веселья. У него вообще-то сон по расписанию, а не чужие проблемы. – Прекрати. Кстати, Лухан… Он ушёл минут пять назад, не дождался тебя. Из Сехуна веселье тоже выветривается в секунду. – Куда ушёл? Бэкхён пожимает плечами и оправдывается: – Я не стал особо удерживать, извини. Мне, наверное, тоже нужно переварить до конца это всё. Сехун не находит ничего лучше, чем похлопать друга по плечу, подколоть насчёт девчачьей футболки и пойти считать ступеньки в обратную сторону. Лухан не мог уйти далеко, это понятно. Сехун выбегает из подъезда, оглядывается по сторонам. Налево – к остановке и проспекту, направо – такие же высотки, парк и пешеходная улица. Сехун с минуту прикидывает варианты и поворачивает направо. Он видит Лухана у дома с аптекой на первом этаже. Лухан под фонарём, в расстёгнутой куртке, смотрит куда-то вверх и явно игнорирует пробирающий северный ветер. Режим работы аптеки, к сожалению, не круглосуточный – Сехун бы не отказался выпросить у фармацевта что-нибудь успокоительное и, ну, чтобы действовало мгновенно. Сехун теряется: подходить к Лухану или нет, нарушать его одиночество или забить на всё и повернуть обратно, к остановке и городскому шуму. Лухан вдруг опускает голову и бросает взгляд на Сехуна – быстрый, ничего не означающий. Наверняка он заметил приближение Сехуна, просто виду не подал. А может, не хочет его видеть. Сехуна прошибает этой мыслью – да так, что он идёт вперёд резко, уверенно, а приблизившись к копающему носом ботинка тротуар Лухану обнимает его быстро, порывисто. – Рад тебя видеть, – объясняет Сехун. Лухан с заминкой кивает, мол, и я тоже рад, хотя по нему не скажешь – вид у него угрюмый, усталый и абсолютно нерадостный. Сехун хочет предложить пойти в кафе ради глинтвейна или чего-нибудь в подобном духе, но Лухан его опережает. Улыбается, скидывая с себя ярлыки, щедро навешанные Сехуном, и зовёт пройтись по улицам: – Просто пешая прогулка, согласен? Сехун, с его-то врождённым героизмом в крови, согласен на многое, что уж там простая прогулка!.. – Конечно. Застегнись. Лухан звонко смеётся и уворачивается от цепких заботливых сехуновских рук. Толкания и смех прекращаются в мгновение ока – стоит только Сехуну притянуть Лухана в новые объятия. Хотя он сам не знает, как так вышло, честно. – Станет холодно – застегнусь, – обещает Лухан. Сехун делает парочку шагов в сторону, прячет руки в карманах и испытывает желание телепортироваться домой, к тишине, покою, одеялу и нормальному ритму сердца. / – Мы, – начинает Лухан, но осекается, бросает беглый взгляд на Сехуна и поправляет себя, – я давно не гулял по ночному Сеулу. Сехун, если честно, ожидал услышать что-то совсем другое. Совсем-совсем. Его вздох не укрывается от Лухана. – Спасибо, – тихо бросает Лухан, останавливаясь на перекрёстке. – За сегодня и вообще. Что можно считать за «сегодня», если они встретились всего минут двадцать назад. Что можно считать за «вообще» – весь период их знакомства (а это без малого лет пять) или только те моменты, когда всё было хорошо. Как расценить это «спасибо». Как перестать так много думать. Сехуну бы не помешала чья-нибудь помощь. Лухан прячет руки в карманах, облизывает губы и смотрит за плечо. Сехун думает, что расслышал в словах Лухана ещё и «нам в разные стороны, даже не вздумай провожать». Помощь и правда не помешала бы – ведь он загорается и, пока храбрость огнём по венам, тараторит: – Я тебя провожу, не отказывайся и не злись, просто рождество, а ты… Его горячую речь прерывает тихий смех Лухана. – Не пытайся поразить меня своим красноречием. Я понял, что ты в этом безнадёжен, ещё много лет назад. Сехун хмыкает и отводит взгляд в сторону. Лухан, в свойственной ему манере, тянет его за рукав пальто дальше по пешеходной, на ходу разглагольствуя о том, как вредно пить много кофе, поэтому – «тебе, мелкий, я куплю чай». Сехун снова хочет тактично напомнить о том, что он, вообще-то, взрослый. / Сехун от всей души ненавидит зимние каникулы в этом году – раньше его мысли занимала учёба, а теперь свободного времени так много, что даже зубрёжка английских инфинитивов его не сокращает, а, кажется, наоборот, растягивает и растягивает, смещая количество часов в сутках до бесконечности. Сехун проливает кофе из кружки на собственные конспекты и уходит сидеть к окну и наблюдать за восходом солнца. Сехун и правда не любит праздники, европейский новый год ему до лампочки, а ещё ему бы отключить интернет-услуги и выкинуть ноутбук в окно, ведь в ленте обновление от Лухана. У него тёплая улыбка, тёплый свитер, тёплый кофе в заказе и тёплый Минсок напротив. Лухан любит праздники, ему лишь бы повод порадоваться самому и порадовать других милыми подарками с пышными бантиками. Сехун Минсока почти не знает, но уже заранее готовит себя к тому, что в китайский новый год будет желать ему счастья, или что-то совсем противоположное, пока сложно определиться. У Минсока улыбка тоже тёплая, и он кофе пьёт, как воду (Лухан об этом в красках рассказывал), а ещё он живёт в общежитии, любит общаться с носителями языка (изучает китайский) и имеет слишком много свободного места в своей комнате. Вообще-то, Лухан не первый раз переезжает со своей пухленькой сумкой под крылышко доброго друга. Но впервые он там задерживается дольше, чем на неделю. И впервые игнорирует звонки, сообщения и ментальные просьбы. Сехуну солнце слепит в глаза, и он прячет лицо в ладонях. Погода чудесная, прогноз обещает максимум тройку в минус и отсутствие облаков над головой до самых сумерек. В такую погоду было бы здорово прогуляться с кем-нибудь, съездить к морю или штурмом взять временно ненавистную общагу и вызволить оттуда Лухана. Ну, ради того, чтобы просто поговорить – о том, что для каждого из них значит «мы». И о том, что там Сехун не понимает – ему всё ещё до чёртиков любопытно. «Всё очень просто», – убеждает внутренний голос, настойчиво, он не отстанет, вот только Сехун упёртый сегодня больше, чем нужно, готов игнорировать хоть падение метеоритов на жилые районы. Вместо сомнительных авантюр и планов Сехун пишет Чонину, предлагает пошататься по центру и зайти в одну из любимых кафешек, где – «я угощаю». Бэкхён бы от такого точно не отказался, но у него дела и девчачья домашняя футболка (Бэкхён присылает красноречивый жест в ответ на очередной подкол от Сехуна). Чонин сонный, улыбчивый и мягкий – Сехун прячет ладони под его курткой и просит сменить все планы ради того, чтобы отогреться. Чонин, вырванный из крепкого сна, готов позволить многое, а ещё он жаждет подробностей о диснеевском принце на футболке их общего друга. Когда они приходят в кафе, то Сехун уже пальцев не чувствует, и поэтому в меню заглядывает, перегибаясь через весь стол. Чонин лениво листает страницы и осторожно поднимает тему о трагедии в жизни своего друга. Сехун мрачнеет за секунду, но так быстро возвращает на лицо улыбку, что Чонин не успевает ничего заметить. Пока Чонин облизывается в предвкушении, Сехун заранее опустошает свой кошелёк больше, чем наполовину, и повторяет вслух сказанное Чонином ранее: – Свободный человек, – свыкнуться с этой мыслью довольно трудно, и Сехун ищет синонимы. – Не в отношениях. Могу кадрить кого угодно. – Именно, – отзывается Чонин. – Конечно, у тебя необычный вкус, но спустя пару лет кого-нибудь мы тебе точно найдём. Сехун мастерски делает вид, что слова друга его задевают и смешат. И что самовнушение на него реально подействовало. / На самом деле нет. Самовнушение на него не действует. Никогда не действовало. И ему бы сходить к кардиологу – уж больно часто ноет в левом подреберье, скребётся там что-то, – но доктор наверняка лишь головой покачает и скажет: «проблемы у вас здесь, молодой человек», укажет пальцем на лоб, а после – на выход. Посоветует пройти дальше по коридору и записаться к психотерапевту, по секрету скажет, что и там не помогут, напомнит истину – лечит время и другие люди. На данный момент у Сехуна абсолютная анти-необходимость других людей. Дело то ли в эгоизме, то ли в привычке, то ли в любви, но Лухана не заменит никто. Он один такой – тот самый, кто-то особенный, кто всегда вызывает на сердце торнадо, кто идеальный синоним к слову «любовь». В аптеку Сехун заходит только за новой пачкой пластырей, игнорирует стенд с успокоительным и долго мучает банкомат у выхода, потому что не может вспомнить пароль. А ещё убивает себя ожиданиями, сегодня даже продуктивнее обычного – ждёт одновременно автобуса, пополнения телефонного счёта с банковской карты, потепления и звонка от Лухана. В итоге ожидание оправдывает только автобус, а спустя полчаса приходит сообщение «на ваш счёт…». В прогнозе минус пять и сильный северо-западный ветер, на телефоне отсутствие пропущенных вызовов. Теперь Сехун ждёт щелчка микроволновки. Сплошные ожидания, если заострить на этом внимание. Обычно в жизни Сехуна случалось то, чего он вообще не ожидал. Учёба в довольно престижном университете, курсы у признанного одним из лучших хореографов страны, дружба с Бён Бэкхёном, расставание с Луханом… Хотя Сехун не уверен, что они расстались – чёрт, Лухан просто молча свалил из его жизни, это слабовато похоже на нормальное расставание. Если честно, Сехун не разбирается в расставаниях – Лухан в его жизни появился на правах первой любви, и опыт подобных страданий может быть только у него. Сехун даже не знает, с кем Лухан встречался до него, по кому сходил с ума… Сехун никогда не спрашивал. Было абсолютно всё равно. А вот теперь ему интересно, значит ли что-то тот факт, что у Лухана в социальных сетях на половине фотографий фигурирует Минсок, и, кажется, Чондэ. С Чондэ Сехун вообще не знаком. Оно, может, и к лучшему – питать неприязнь и к одному-то человеку довольно утомительно. Сехун достаёт из микроволновки свой ужин, в котором нулевое содержание полезных для организма белков, и ещё минут пять бездумно пялится в тарелку. Вакуум снова в гостях, и самое время писать в твиттер под тегом #helpme что-то вроде «как избавиться от ревности» или «что же, чёрт возьми, делать». Столько времени спустя извечный риторический всё ещё актуален. Если заострить на этом внимание, он актуален всегда. Сехун вздрагивает и быстро моргает несколько раз, когда телефон на столе начинает небольшое вибрационное путешествие под старенький хит одного американского певца. Звонки Бэкхёна после десяти часов вечера – тоже из раздела «чего я вообще не ожидал». Сехун отвечает вялым мычанием, параллельно ковыряясь палочками в овощах. – Понятия не имею, за что мне всё это, но Лухан только что звонил мне и просил передать, что ждёт тебя около твоего дома. Сехун слегка не понимает и просит повторить ещё раз, помедленней и с меньшей эмоциональной окраской. Бэкхён орёт в трубке, что хочет убивать и спать («Вашу мать, у меня режим, в десять – сон!»), а потом честно признаётся, что режим уже давно послан и, на самом деле, заворачивается в одеяло он после часу ночи, если повезёт. Сехуну вроде и интересно, а вроде и: – Хён. Повтори, что ты там орал про Лухана. Бэкхён вновь сетует о своей тяжёлой доле, сочиняет байку о том, как утомительно ходить с нимбом и крыльями по грешной Земле и, наконец, сообщает, что Лухан где-то очень недалеко от Сехуна и жаждет встречи. Недалеко… буквально на пару десятков метров вниз. Сехун бросает трубку, бросает остывший ужин и сбавляет обороты своей торопливости, когда пальто жалобно трещит в районе карманов. Хотя ему сейчас плевать на всё, абсолютно – падение метеоритов на жилые районы не помешало бы ни капли. Даже вопрос «что делать» теряет свою актуальность. Поверх него на повторе бегут слова Бэкхёна дурацким гнусавым голосом – «он хочет с тобой встретиться». Сехун, в силу врождённого героизма, и на край света готов, а тут всего лишь проигнорировать лифт, здравый смысл и сбежать вниз по ступенькам. Ещё этаже на третьем Сехун замечает в окне абсолютно пустую площадку перед домом и невольно вспоминает о том, что Санты не существует. Сехун вылетает из подъезда, на ходу запахивая пальто и набирая номер и вызов, и, пока оглядывается по сторонам и считает собственные шаги по асфальту в синхрон с гудками на левое ухо, думает, как бы не ошибиться и вместо уместного «ты где» не ляпнуть «дай нам шанс». Вероятность ошибки в выдаче фраз равняется невозможности, когда на пятнадцатом гудке включается голосовая почта. Сехун смотрит на экран телефона, что постепенно потухает, выдавая на экран заставкой часы с зелёной подсветкой. Его логика отказывается работать, а ещё и кто-то подкрадывается сзади и перехватывает ладонью по талии. – Я отходил за кофе, – объясняет Лухан и мгновенно отстраняется. Как будто Сехун против объятий. Как будто Сехун против объятий с Луханом. (Конечно же, он не против. Он, если один из присутствующих об этом не помнит, любит Лухана). – Знаешь… – начинает Сехун, но перебивает самого себя (и свои героические порывы) вполне актуальным: – Зачем ты хотел меня видеть? Что-то случилось? Неужели решил забрать целую кучу своих вещей из нашей (заметь, нашей) квартиры и лишить меня хоть призрачной надежды на «долго и счастливо». Или, может, созрел для разговоров. Или, может, решил вернуться (хотя, пухлой сумки не видно). Лухан крутит картонный стаканчик в руках, внимательно разглядывает тротуар под ногами, мнётся. Потом поднимает взгляд и выглядит при этом так, что Сехуну хочется замотать его в плед и обнимать этот пледочный комок до тех пор, пока всё не станет хорошо. Лухан с улыбкой даёт на выбор: – Тебе нужна правда или то, что я смогу наимпровизировать за десять секунд? – Правда. – Ещё бы, – в сердцах замечает Лухан. – Хотя, я мог бы продумать вслух церемонию бракосочетания и медовый месяц, но… Мои ноги меня не слушаются, – и тон, и взгляд Лухана становятся жутко жалостными (Сехуну нужен уже десяток пледиков, самых тёплых и пушистых). – Я вышел просто купить чипсов, а пришёл к тебе. – К нам, – поправляет Сехун. – Это наш дом. Улыбка Лухана становится такой, про которую можно сказать «и в петле улыбался». Будто за его спиной уже стоит жнец. Будто то, что имело значение всего недели две назад, стало прошлым – тем самым прошлым, которое только в сладко-горьких воспоминаниях. Будто вот-вот выдохнет, разомкнёт губы и скажет что-то такое, от чего сердце Сехуна покроется сотней трещин – или вообще слетит с катушек и клапанов, прощай, жестокий мир. – Нам лучше не видеться какое-то время, – говорит Лухан, опуская голову. Сердце Сехуна отчётливо крошится, но он не может отвести взгляда от картонного стаканчика в руке Лухана. Будто бы кофе с молоком спасёт его от неминуемого потопа. – Месяца, наверное, будет достаточно. Как думаешь? Лухан поднимает взгляд. Сехун одними губами проговаривает «да». / Хотя через полчаса он не может понять, как ему хватило сил сделать это. Вместо «люди всегда совершают ошибки», «мы не исключение», «я люблю тебя» и «давай разберёмся с этим и пойдём дальше, вместе» он самолично подписался на прощальный реверанс Лухана. Класс. Самое время обратиться к психотерапевту, или, погодите, что там лечит – другие люди? Сехун использует каникулы на всю катушку – он не отлипает от бутылки мускатного вина, пока пытается вести изысканный диалог с Бэкхёном посредством сотовой связи. Это звучит примерно так: – Бэкхён-ши, расскажите, пожалуйста, о том, винные напитки какой страны вы предпочитаете. – Ох, милый друг, вы не знаете жизни, если не пробовали… Чёрт возьми, Сехун, что случилось? Мне приезжать или забежать в магазин и приезжать? Внутренний голос спустя кучу времени удовлетворённо подмечает, что настоящие друзья всегда всё понимают. Сехун затыкает его новым глотком вина. И без советчиков плохо. Хотя Бэкхён всё равно приезжает, и притаскивает с собой ещё каких-то людей – в итоге пару часов спустя Сехун ловит себя на том, что он первый раз в жизни пьёт чёрт знает что чёрт знает где и ему нравится то, как все мысли в голове становятся расплывчатыми (или вовсе испаряются). На следующее утро Бэкхён, уснувший с Сехуном на одном диване в чужой квартире в чужом городе, на правах старшего и заботливого товарища передаёт ему бутылку ледяной воды. Уже на пути домой, в поезде и с Бэкхёном, прикорнувшем на дружеском плече, Сехун пытается написать Лухану сообщение. Это весьма трудно, ведь Сехун минут пять не может продвинуться дальше «привет». Внутренний голос ещё нагнетает, ставит на повтор «нам лучше не видеться» вперемешку с «месяца будет достаточно» и интонацию, сволочь, копирует в точности. Если Сехун просто напишет смс, то всё будет нормально, так? Лухан ведь говорил о личных встречах и, возможно, о телефонных разговорах; о безжизненных символах в виртуальных конвертах не было ни слова. В итоге Сехун отправляет злободневное «Бэкхён сопит во сне, а поезд едет слишком медленно», забывая про «привет» и о том, что Лухан и знать не знает о пьянке в чужом городе. Зато Лухан знает о том, что «Бэкхёну нужен чай с имбирём и горячий душ. На всякий случай, первый пункт касается и тебя». Лухан ещё и отвечает почти сразу же, и для Сехуна это так странно, ведь он уже успел и забыть о прелестях смс-переписок. Остаток пути Сехун грызёт себя на тему того, как ему пережить этот месяц и ещё десяток после – или сколько там продлится курс лечения временем. / Январское утро начинается с солнечных зайчиков – они прыгают с подушки на человеческий нос, оттуда дальше, к комоду и стенам, веселятся, мешают спать. Будильник ещё в законном молчаливом режиме, его работа начнётся минут через сорок; а Сехун уже промаргивается и поворачивается на левый бок. Тут же колет воспоминанием – поворачивался и попадал в плен карих глаз. Лухан спросонья похож на солнышко – собственное, не карманное, зато его можно обнять и прижать к себе, согреть и согреться. У него глаза даже по утрам искрились – даже в дождливые дни, даже с зашторенными окнами. Сехун со стоном прячет лицо в подушке и хочет сойти с ума прямо сейчас – лучше уж сейчас, чем когда мысль «скучаю» выжжет в голове всё остальное. Сехун скучает, очень. Безумно. Как скучают те, кто в вынужденной разлуке с любимыми. Сехун выбирается из кровати, ловит солнечного зайчика тыльной стороной ладони и приходит к выводу, что разлука действительно вынужденная. Солнечные зайчики в спальне и западный ветер в лицо уже за пределами подъезда подгоняют его действовать. Плевать он хотел на «давай не будем видеться». Плевать он хотел на «ты ничего не понимаешь». Плевать он хотел на метеоритный апокалипсис. Сехун машинально набирает номер, пока идёт к метро, и Лухан отвечает спустя два гудка. Это так неожиданно, что Сехун останавливается посреди людского потока и не знает, что сказать. Лухан же обходится тихим: – Доброе утро. Сехун чувствует новый укол – о, этот шёпот с утра, в шею или самое ухо. На заполненной солнцем, людьми и жизнью улицей ему вдруг становится так одиноко и больно, что хочется испариться углеродным облачком. И очень, очень быстро. – Я… – начинает Сехун и заминается, испытывая колоссальную трудность с подбором слов синонимами к ощущениям, – мне многое надо тебе сказать. – Может, не надо? – Поверь, надо. Я с ума сойду, если оставлю всё в себе. Где ты… – Может, не надо? – с нажимом повторяет Лухан. Его голос звучит серьёзно и слишком близко к резкому. (И это так больно). – Необходимо, – твёрдо говорит Сехун и делает шаг вперёд, и ещё двадцать. – Где ты сейчас? – Сейчас… я немного занят. – Когда освободишься? Лухан думает секунд десять, постукивает пальцами по колену. – Хорошо, в кафе через полчаса. И кладёт трубку. / Сехун приезжает на десять минут раньше назначенного времени и ещё двадцать ждёт Лухана, успевая заказать и выпить два стакана воды. Официант всем своим видом без слов задаёт вопрос «почему вы один, где же ваш друг, вы всегда приходили вместе». Сехун удачно игнорирует всё вокруг, заостряя внимание на перетекающих в минуты секундах с зелёной подсветкой. Лухан садится напротив (не рядом, как обычно, хотя хочется) спустя ещё пять минут, снимает шапку и улыбается в стиле «спасибо за терпение», хотя Сехун точно знает, что это из темы «боже, прости, я всегда опаздываю». Сехун улыбается в ответ и просит у подошедшего официанта две картошки себе одному. Лухан стандартно просит капучино и складывает локти на стол. И смотрит в глаза напротив – требовательно и мягко. Сехуну этот контраст совсем не нравится. Если подумать, ему вообще многое не нравится. Например, дождь в январе или солнечные зайчики по всей квартире с утра. Или вакуум в голове. Или то, что Лухан самые важные новости оставляет на потом, когда уже поздно. Если подумать, Сехун хочет спрятать Лухана в своём кармане и ни за что не отпускать. Или упросить остаться. Или уговорить на отношения на расстоянии. Да, это наверняка полная лажа, но у Сехуна абсолютная анти-необходимость других людей, и спустя десять месяцев вряд ли что-то изменится. Сехун мучает в пальцах салфетку и умоляет вакуум убраться к чертям из его головы. Ещё полчаса назад слова горели в нём огнём, так хотели вырваться наружу, что грудная клетка для них казалась решётчатым залом ожидания. Теперь их распихал по углам этот чёртов вакуум, а ведь Сехуну необходимо хоть что-то сказать, он же оторвал Лухана от каких-то важных дел и сидит под его взглядом-сканером. Что не так с его разумом, смелостью, языком. Что не так с его чувствами. Сехуну срочно нужна чья-нибудь помощь. Как иронично – помогает ему Лухан. Просит перестать разглядывать стол, просит успокоиться, интересуется по теме «что ты хотел сказать». Сехун хочет взять его за руку, увезти домой, замотать в пледик и обнимать до самого дня отлёта. Или ещё дольше. Хоть месяц, хоть два. Сехуну не нравится ощущение деловой встречи, что бессовестно нависает над их столиком. Это неправильно. Они должны делиться друг с другом учебными проблемами, обсуждать плоские шутки сокурсников, спорить о том, какой лучше соус взять к картошке, сидеть рядом, незаметно для окружающих держаться за руки и улыбаться не так вымученно. А Лухан улыбается вымученно. Сехун внезапно озадачивается вопросом, а любит ли его Лухан. Поздно спрашивать об этом, наверное. Да и в ответе Сехун сомневается так же сильно, как и в том, что желание встретиться было необходимым. Лухан ведь уже всё решил. За обоих решил. К чему мусолить, возвращаться, обсуждать проблему, если кто-то уже принял решение. Выяснять отношения не хочется абсолютно. Выяснять, кажется, нечего. Сехун честно признаётся в том, что: – Мне нечего сказать. Извини. Зря тебя вытащил. В лучших традициях драмы Сехун должен сейчас испариться из кафешки, из города, из жизни Лухана. Или хотя бы углеродным облачком, не сдвигаясь с места. Сехун хочет встать с места и уйти – серьёзно, он наконец принял чужое решение, оглядываться не будет, – но Лухан останавливает его, удержав за запястье. У него взгляд такой умоляющий – Сехуну от этого почти больно. – Мне есть, что сказать, – тихо говорит Лухан, настолько тихо, чтобы не услышал мимо проходящий новый посетитель. – Послушаешь? Сехун не уверен, что хочет слушать расклад по полочкам луханевских амбиций, чувств и порывов, и абсолютно уверен, что не выдержит ещё одного слова «расставание» в контексте «ты и я». Сегодня Сехун очень противоречивый, поэтому он остаётся и складывает ладони на коленях, всем своим видом выражая смирение и готовность вдумчиво слушать. Солнечные зайчики прыгают по его пальцам. Сехун пытается скинуть их с себя силой мысли. Лухан задумывается, помешивает свой капучино и разглядывает Сехуна из-под чёлки. Сехун даже не пытается понять, что означает этот взгляд. Уже абсолютно всё равно. Самовнушение наконец-то на его стороне. – Пойми, для меня реально очень важны эти курсы, – начинает Лухан тоном «да начнётся поток оправданий». Сехуну он больше по душе, нежели «а вот тебе поток грубых слов сгоряча», поэтому он внимательно слушает. – Это как испытание – чего я стою, чего я могу, так ли это необходимо. Как только узнал о возможности туда попасть, то засело в голове это «хочу» и всё тут… Да, я не говорил об этом, потому что ты бы не понял. Так и есть. Сехун до сих пор не до конца понимает. (Слишком уж далеко эти ваши Соединённые Штаты). – А ещё я сомневался… во многом. Поэтому и молчал. А когда меня зачислили, то сначала не мог поверить, а потом не знал, как сказать. Сехун тихо хмыкает. Ага, два месяца слов не мог подобрать, это ведь так сложно. Кажется, Сехун состоит из иронии на девяносто процентов. (И на десять – из боли). – И насчёт нас, – Лухан не замечает, как Сехун отрывает пуговицу с пальто, и продолжает говорить своим тихим, якобы успокаивающим тоном. – Полгода – это много. Это реально много. А я в себе не уверен. Поэтому… – А во мне, значит, уверен? – интересуется Сехун с улыбкой. Лухан отводит взгляд и оставляет вопрос без ответа. В этот момент официант, наконец, приносит заказ Сехуна, и Лухан машинально указывает на то, что кое-кто забыл попросить соус. Лухан выглядит слишком беспечным для того, кто только что словами-копьями покалечил человека. Но Сехун прощает ему это. / Сехун заходит на никогда-не-заходить сайт и находит диалог который-нельзя-открывать. С момента встречи с Луханом прошла неделя и Сехун просто скучает и хочет освежить в памяти моменты, когда всё было хорошо. Если честно, он до сих пор хочет понять, чего же он не понимает. Может, здесь, в архивных смайликах и запятых найдётся что-то, что поможет разобраться в теме «что я упустил из виду». А ещё у Сехуна на столе початая бутылка вина, и это всё объясняет. Диалог состоит из смайликов процентов на пятьдесят, а ещё из огромного количества тематических шуточек, пожеланий спокойной ночи (Лухан любил писать на английском) и из бытовых проблем, навроде «купи, пожалуйста, сахар» (и в ответ игривое «может, ещё зайти в отдел для взрослых?»). Сехун доходит до самых первых отправленных сообщений – «привет, мы познакомились на тусовке у Бён Бэкхёна», «тебя сложно найти» и «если ты меня помнишь, то настаиваю на продолжении банкета: ты свободен в пятницу вечером?». И после нескольких входящих прямолинейное «да, я приглашаю тебя на свидание. ты любишь розы?». Лухан тогда обвинил Сехуна в отсутствии оригинальности, а красную розу они подарили случайной прохожей. Сехун раздумывает над идеей стереть к чертям всю переписку, зависая курсором над значком корзины. Может, он и правда чего-то не понимает. Но ответы надо искать в другом месте, это точно. О Сехун снова оффлайн, а переписка остаётся храниться в архиве. Внутренний голос обвиняет Сехуна в слабохарактерности. Сехун прячет голову под одеялом. / «Я у Бэкхёна», – неожиданно пишет Лухан. Сехун в этот момент бродит по рядам продуктового и пытается понять, что он хочет, а главное, сможет сварганить на ужин. Сехун понятия не имеет, чего ждёт от него Лухан в ответ. Именно поэтому убирает телефон обратно в карман и кладёт в корзинку троицу болгарских перцев. «Он предлагает мне на дегустацию уже пятый вид чая, спаси меня, пожалуйста», – снова пишет Лухан. Сехун улыбается и читает сквозь символы «я такой же противоречивый, как и ты, и очень хочу увидеть тебя за пару дней до отлёта». Или Сехун преувеличивает, кто знает. В его корзинке одинокие перцы, а желудок скручивает уже не от голода – Сехун пробирается к кассе и на ходу гуглит расписание автобусов. На этот раз Лухан его дожидается, только выглядит ужасно несчастным, будто в него не чай заливали, а марганцовку или тыквенный сок. Сехун здоровается с Бэкхёном одним кивком и перекидывается с ним последними новостями, пока Лухан шнурует ботинки. – Твоё добро сегодня снова неразговорчивое, – тихо говорит Бэкхён на прощание вместо «пока» и всего такого. Сехун пожимает плечами, мол, я ни при чём, а уже в дверях останавливается и поправляет друга: – Он не моё добро, кстати. Бэкхён лишь машет рукой. / У подъезда тихо и светло – фонари сегодня работают на славу, под их пятнами можно разглядеть каждый комок земли. Лухан прячет руки в карманах и смотрит на небо. В его глазах отражается свет от ближайшего фонаря. Сехун ненадолго зависает. – Спасибо за спасение, – говорит Лухан, улыбаясь. Он не такой уж большой фанат чая, так что да, Сехун его и правда спас. – Увидимся. Интонация у Лухана скорее вопросительная, и Сехуну очень хочется сказать в ответ «надеюсь, нет». Ему не хочется видеть Лухана, честно, не хочется. Хотя бы потому, что Лухан уже не его. Сехун не большой фанат боли, а когда Лухан рядом – болит сильно. Избегать друг друга какое-то время, пока хоть немного не затянется по краям, действительно очень разумно. И даже возможно – у Лухана билет на двадцать третье, шести месяцев для начального этапа излечения должно хватить. Лухан, кажется, думает иначе. Противоречит своим прошлым словам и разъяснениям, ведь предлагает повернуть направо и прогуляться по вечернему городу. Сехун не знает, соглашаться или нет. Лухан не дожидается ответа – он поворачивается на каблуках и идёт по тротуарной плитке. На его пути дома, парк и пешеходная улица. Наверняка он остановится у палатки с горячим, чтобы купить себе капучино или американо. Сехун смотрит ему вслед и раскачивает в руках пакет с болгарскими перцами. Спустя полминуты Сехун поворачивает налево. / Спустя два дня Сехун битый час страдает над кружкой сладкого чая и жалеет о том, что повернул не туда. Из-за дурацкого упрямства и якобы работающего самовнушения упустил наверняка последний шанс вернуть себе самого лучшего человека! Класс. Сехун прописывает вакуум в голове на постоянной основе. Каникулы уже давно закончились, а время продолжает тянуться и сводить с ума. Да ещё и зайчики эти солнечные… В очередное утро Сехун, толком не проснувшись, гуглит, какие шторы меньше всего пропускают свет, и подумывает на время перебраться с одеялом и подушкой в ванную, ведь там нет окон – а значит, и этих выводящих из себя слепящих солнечных бликов. Словно издеваясь, один из зайчиков заглядывает Сехуну в глаза. Сехун жмурится и очень хочет, чтобы вместо субботы внезапно объявилось воскресенье. Уж очень лениво ехать на учёбу, Санта, пожалуйста. Но Санты не существует, и через пару минут телефон, сунутый под подушку, включает будильник. Сехун, прослушав мелодию от начала до конца пару раз, сползает с кровати и идёт в сторону ванной в одеяльной защите от холода. Только от пола ничего не спасёт, ведь тапочек нет (его стиральная машинка фирмы «бермудский треугольник»). Спустя полчаса Сехун, посвежевший и пахнущий мятой, накинув на голову полотенце с жёлтой Губкой, сидит на кухне, подогнув под себя ногу, и принюхивается к кофе. Он пытается понять, есть ли особая разница между сваренным в турке и растворимой арабикой. (На самом деле, Чонин просто подогнал ему пачку чёрт знает зачем… не выбрасывать же). Сехун зевает пятый раз за это утро и давится зевком, когда слышит звонок в дверь – требовательный, короткий, неожиданный. Сехун даже подумывает проигнорировать его, ведь соседи ничего нового не скажут, а в гости Сехун никого не ждёт. Спустя ещё один зевок и короткий звонок Сехун плетётся в прихожую и распахивает дверь слишком широко для субботы, раннего утра и своего отвратного настроения. Сехун смотрит на пришедших с недоумением. Бэкхён считает, что: – Смотришь так, будто у нас вместо глаз – щупальца. Лухан отмалчивается, смотрит куда-то вбок и улыбается неловко ближе к виноватому. Сехун переводит взгляд с одного на другого, пару раз моргает, прочищает горло и интересуется: – Вы чего тут делаете? Бэкхён бормочет «невежливый какой, а» и проходит в квартиру. Он вообще человек простой – уже разулся, скинул куртку и шапку и пошлёпал дальше, в ванную, руки мыть. Святой человек. Лухан остаётся стоять на месте, держит руками шарф около шеи и продолжает по полной программе выглядеть неловко-милым. Сехун, окончательно выскобливший из закоулков в своей голове упрямство, готов укутать его в пледик и накормить пудингом. Да даже книжку почитать и ноги помассировать. Но лишь сдерживает очередной зевок и интересуется: – Что-то случилось? Ага, на часах восьми нет, а у кого-то ещё и самолёт вечером. Лухан вздыхает, аккуратно отводит левую руку в сторону от своей шеи, а правой отгибает края шарфа. И выразительно тычет пальцем на открывшуюся картину. Из воротника куртки и шарфа вышла неплохая переноска для котёнка. Он маленький, серый и сонный, пытается спрятаться обратно, где темно и тепло, щекочет человеческую шею и молчит. Последнему Сехун удивляется, он-то думал, что котята – писклявые незатыкающиеся комки шерсти. Стереотипы – они такие. Лухан снова накрывает котёнка шарфом, а Сехун дарит им обоим взгляд «и что». Сехун что, котят никогда не видел? Персональная выставка для О Сехуна? Лухан объясняет: – Он слишком милый, я не мог не взять его… Сехун-а, – Лухан становится вмиг жутко серьёзным, – давай станем для него очуменными родителями! И я здесь кактус свой любимый оставил, так что я с вещами и надолго. А ещё я чувствую, прямо чувствую дух горячего кофе – чур, половина моя! Лухан, закончив свою бодрую речь солнечной улыбкой, делает шаг вперёд, придерживая вновь уснувшего котёнка сквозь шарф. Сехун, надо отдать ему должное, выслушал монолог до конца, хотя хотелось перебить после слова «очуменными». Сехун, надо отдать ему должное, считает про себя: один, два… На «три» он закрывает дверь в квартиру и поворачивается, чтобы прижать Лухана спиной к стене и заглянуть в его кофе с искрами и планетами… и чего только нет в его глазах, если честно. – Во-первых, «очуменные» – где твоя кассета и ручка? Во-вторых, кактуса у тебя никогда не было, а здесь даже пластмассового цветка нет ни единого. В-третьих, твоё «надолго» – это сколько в неделях? И, наконец… – Боже, Сехун… – И наконец, замути кофе в своей кружке, окей? Она чистая, на… – Я помню каждую полку, не утруждайся. Лухан улыбается. Тепло-тепло. И открывает марафон ответов: – Мне нравится слово «очуменный». – Пф. – Моё «надолго» – это лет десять. Сехун ошарашено моргает. Так долго? – Ну, или сколько мы вытерпим… – Лухан коротко смеётся и вновь становится предельно серьёзным. – Давай разберёмся со всей этой дуростью… – Ну вот, опять! – Нормальное слово! Так вот, давай разберёмся со всем этим и пойдём дальше вместе. С котёнком. – И с Бэкхёном, – напоминает Бэкхён, высунув голову из кухни. Сехун вскидывает вверх указательный палец и озадачивается: – Кстати, а он тут что делает? – Котя его, а… – Я вас слышу, – отзывается Бэкхён и ждёт, когда Сехун повернёт к нему голову, чтобы продолжить, – и я снова не знаю, почему я ваша сова, но Лу-хён вчера отменил свои курсы. А вот теперь пойду-ка я на балкон. Бэкхён перебегает в комнату, аккуратно прикрывая за собой дверь, а Сехун с минуту тупо смотрит в стену и не знает, как ему на всё это реагировать. Внутренний голос некстати советует проверить, не сон ли это. На всякий случай, Сехун щипает себя за локоть. Лухан молчит и ковыряет взглядом пол. В следующее мгновение Сехун падает лбом в кожаную ткань на плече Лухана. Уютно. Класс. – Давай разберёмся и пойдём дальше, – повторяет Сехун, в душе удивляясь тому, что для чудес, оказывается, вмешательство Санты не требуется, повторяет тихо, будто боится потерять смысл слов в излишней громкости, повторяет для самого себя – разбираться с проблемами не любит никто, но надо. Сехун готов. А ещё Сехун слишком резво находит ладонями родные плечи, лопатки, всё, до чего удобно тянуться… а губами – губы. Сехун скучал, очень. И Лухан скучал. Безумно. Сехун буквально отшатывается на шаг назад, когда слышит тихое совсем мяуканье. Про котёнка-то они и забыли… ему неудобно, его тут слегка сжали человеческие тиски. – Прости, котя, – шепчет Лухан, пряча нос в своём шарфе. Сехун с невольной улыбкой смотрит на эту картину, облизывает губы и вдруг понимает: – Ты про кактус не ответил. Лухан замирает на секунду, потом убирает нос от котёнка, пробегается пальцами по привычно-наглым сехуновским рукам и замедляет ход в волосах на затылке, тёмных-тёмных, Сехуну нравится его натуральный цвет. (Не только Сехуну, тсс). Лухан, наконец, отвечает, снизив громкость до шёпота: – Серьёзно, я оставил здесь свой любимый кактус. Он самый-самый красивый… – Лухан не контролирует себя, растягивая губы в улыбке, – у него три родинки в ряд на щеке, улыбка самая тёплая, скулы… Сехун хочет тактично напомнить о том, что он – человек. / Хотя для Лухана он готов быть и кактусом. / «Всё очень просто», – повторяет внутренний голос, настойчиво, он не отстанет. Но Сехун от него не отмахивается. Потому что да. Всё очень просто. Любовь. Проще не бывает.